Июль. Нашего менеджера по рекламе первой волной жары унесло с серьезным нервным срывом в санаторий. Мне достались его проблемы и его секретарь. Каждый день, дни напролет, я планировала страницу рекламы. «Вещи, необходимые для отдыха». «Аксессуары для выходных». «Все для комфорта в жару». Из офиса домой, чтобы оттуда вместе с Хеленой пойти поплавать в бассейне отеля «Шелтон», а затем вместе поужинать, вяло обсуждая art moderne[26]. Иногда в безнадежном поиске прохлады отправлялась с Натаниэлем на Лонг-Айленд, где мы вяло обсуждали за лобстерами и сотерном ухудшающееся состояние здоровья его отца. А иногда я ходила с Биллом в относительно прохладный сад на крыше, где мы вяло обсуждали вина и женщин различных годов урожая, от нынешнего до относящихся к далекому прошлому.

Я получила письмо от Люсии:

Пет, дорогая!

Я то ли счастлива, то ли смирилась, то ли просто довольна. Набрала семь фунтов. Сэм самый заботливый из мужчин, которых я когда-либо знала. В Париже жарко, но увлекательно. Скоро я стану одной из тех женщин, которые, открывая рот, расположенный над множественными подбородками, каждые пять минут среди любого разговора вставляют, словно знаки препинания, слова: «Мой муж, мой муж, мой муж!» – и голос их при этом полон любящих интонаций.

Я планирую найти тебе банкира и убедить тебя, что сущность приносит куда больше удовлетворения, чем тень. (Впрочем, у банкиров даже тени существенны.) Пока я нашла тебе лишь неглиже, но божественное, серебристо-серое, которое заставит тебя пожалеть о своем нынешнем целибате. Или нет? Неужели рыжеволосый красавец Ноэль и впрямь уехал, едва возникнув на твоем горизонте? А как у вас с Хеленой складываются отношения?

Длинной или короткой дорогой, все мы в итоге прибываем к респектабельности. У меня теперь есть накидка из соболя.

Люблю…

Август. Нижний уровень квартиры пахнет теперь вместо солей для ванны и духов Люсии разными красками Хелены. Вернувшись вечером, украдкой наблюдаю за ней, расписывающей необычайно реалистичные маски, как прежде смотрела на красящую лицо Люсию.

Кеннет прислал мне письмо и сверток. Первым делом открыла письмо:

Дорогая моя Патрисия!

Я оставил распоряжение, чтобы тебе это отправили. Получив, знай: я теперь выясняю, держат ли в раю венгерских танцовщиц. (Если не держат, планирую тотчас броситься с золотых перил вниз.)

Ежели я был тебе хоть немножечко дорог, как ты мне, Патрисия, прошу, не прикасайся больше к абсенту до конца головокружительной своей жизни. Договорились?

Возможно, я подарил тебе кое-что, приведя в эту жизнь Ноэля, а возможно, нет. Но вне зависимости от того, окажется ли он подарком, посылаю тебе другой – нитку янтарных бус, чтобы согреть ими шею прекрасной женщины, которая ухитрилась согреть мне сердце.

Что ж, дорогая, «пока мы не встретимся снова». (Это слова из песни времен войны. Ты была слишком юной тогда, чтобы помнить ее, правда?)

Дружески твой…

Сентябрь. Такой бесконечно длящейся жары никто не помнил. Бусы Кеннета из золотистого янтаря я надевала ко всем летним платьям, которые через два часа жухли, как четырехдневные розы. Хелена отбыла писать картины на прохладное побережье Новой Шотландии. Мне не хватало ее метких комментариев по поводу проходящих мимо людей.

Питер прислал мне письмо. Когда я обнаружила его в почтовом ящике, сердце мое учащенно забилось. Я приняла ванну, надела прохладный пеньюар, сделала себе чай со льдом и, ощутив себя наконец очень спокойной, вскрыла конверт.

Моя дорогая уже-некоторое-время-назад-официально-бывшая!

Не рискнешь ли со мной поужинать еще раз? Это мое последнее появление. Настоящий прощальный тур и так далее. Я хочу тебе сообщить одну новость. Предпочитаю, чтобы ты это услышала от меня самого, а не из четвертых уст в нелегальном баре. Как насчет позвонить мне в контору? Будет приятно увидеть тебя, Патрисия.

Два дня спустя я ему позвонила и договорилась поужинать с ним в воскресенье, решив не размышлять до встречи о его «новости».

Воскресенье оказалось первым за много недель прохладным днем.

Я тщательно оделась – ради тех лет, когда мнение Питера о моей внешности было для меня важно. Платье с принтом из ярко-розовых бутонов роз на темно-синем фоне. Темно-синяя бархатная шляпа. И мой любимый песец, которого я захватила с собой.

Мы встретились в «Бревурте», но ужинать там не стали, а пошли в «Джакомо», потому что это был ресторан с садом. Питер выглядел хорошо, но несколько старше, чем прежде, и чуть поплотневшим.

По дороге мы обсуждали редкостно жаркое лето. Мне было интересно, о чем он сейчас думает; сама я думала следующее: «Это неправда, будто время излечивает от чего угодно. Время помогает пережить что угодно. Большая разница, между прочим».

За мартини я сказала Питеру:

– Никогда не думала, что смогу жить после тебя, но мне удалось. Не правда ли, удивительно, Питер?

Он ответил:

– Ты выглядишь так, будто с тобой никогда ничего не случалось.

– Да ничего особенного и не случалось. Я не переплывала Ла-Манш, не рожала близнецов, не писала пьес и не убивала соперниц. Просто тихо себе жила год за годом на скотче и поцелуях.

Мне показалось, вышло забавно. Лучшее, что я смогла тогда выдать экспромтом. Лицо Питера оставалось, однако, серьезным, так что я сделала еще одну попытку:

– Ну поведай же, Пит, свою важную новость. Нашел наконец свою любовь? Или теперь тебя сделали экспертом в области авиации? А может быть, с новым бутлегером познакомился, который продает запасы настоящего довоенного спиртного?

Я подумала: «Раньше мне делалось больно, глядя на Питера, из-за того, что так сильно любила его, а теперь мне больно из-за того, что могу безразлично на него смотреть. Просто красивый мужчина, с которым мы ужинаем. Интересно, какой он на самом деле?»

Он сказал:

– Самое чертовское в тебе то, что выглядишь ты такой невинной. Совершенно не изменилась.

– Мужчинам любая женщина кажется совершенно не изменившейся, пока у нее не начало провисать лицо, Питер. Они судят по контурам, а не по характеру. Мне двадцать шесть. А когда мы с тобой встретились, было двадцать или девятнадцать.

– Тебе было девятнадцать.

– Ну вот. Говорят, что все, из чего состоит человек, раз в семь лет изменяется. Скажи мне, ты интересно провел время в Бостоне?

Газета отправила его писать репортаж о последних днях Сакко и Ванцетти, приговоренных к казни на электрическом стуле[27]. Мы за ужином обсудили это событие столь же буднично, как незнакомцы, где-то случайно встретившись, обсуждают любые новости с первой полосы.

За кофе и ликером Питер сказал:

– Пойдем посидим в садике во дворе за моим домом. Там нам приятнее будет поговорить, чем здесь.

Я сказала:

– Мне не особенно хочется видеть Джудит.

– Она уже переехала из центра. Мы нашли забавное местечко в Ист-Ривер. Я тоже туда перееду, после того как мы с Джудит на следующей неделе поженимся. Вот, собственно говоря, и новость, которую я хотел тебе сообщить.

Я попудрила лицо и, поправив шляпу, надела перчатки.

– Надеюсь, вы оба будете очень счастливы, Питер.

Какой-то абсурдный остаток веры в чудо свернулся внутри меня и умер почти безболезненно.

– Тебе обязательно быть такой чертовски формальной, Патрисия?

Я ответила ему вполне искренне:

– Да, Питер, мне приходится быть формальной. Я теперь тебя не очень хорошо знаю, а с Джудит мы и вовсе едва знакомы.

– Но все-таки ты еще знаешь меня настолько, чтобы пойти ко мне в садик пить «Том Коллинз».

– Полагаю, для этого я знаю тебя достаточно хорошо.

Мы пересекли Вашингтон-сквер и медленно и молча двинулись по Пятой авеню, как могли бы идти рядом с кем-то малознакомым.

В садике оказались уютно журчащий крохотный фонтанчик, стулья из крашеного холста и одно из тех деревьев неопределенного вида, которые с полным правом можно назвать деревьями нью-йоркских дворов. Сквозь переплетения его ветвей сияла луна. Пока Питер смешивал нам коктейли, я глядела на нее, стараясь вообще ни о чем не думать.

Когда он вернулся, спросила:

– Почему ты женишься на Джудит?

Мне не хотелось знать, почему он женится на Джудит, но как зачин для беседы тема эта годилась не меньше любой другой.

– О, она приятная девушка и нравится мне. Однако не хочу об этом говорить. Нам лучше провести вечер, говоря о тебе и обо мне.

Я почувствовала, что не вынесу разговора с Питером о нем и о себе. Все касательно Питера – любовь, надежды, прежнее мое о нем мнение – уходило из меня так медленно, так ужасно медленно, месяцами, годами. Нет, я не желала возвращаться вспять. Хватит этих приступов боли.

– Сомневаюсь, что можно много сказать о тебе и обо мне, Питер. Давай определим нас как двух жертв одной из маленьких трагедий сухого закона или как пример упадка молодого поколения и на этом закончим.

– Не хочу пускаться в долгие обсуждения, кто и в чем виноват, но кое-что мне сказать тебе надо.

Он походил под «нью-йоркским деревом», и, когда снова принялся говорить, в его голосе послышалось напряжение.

– Патрисия, я любил тебя, но обращался с тобой плохо.

– Вероятно, не хуже, чем я с тобой, Питер.

Он сказал:

– Я не очень хорошо помню, в чем было дело. Мы были молоды. Любили друг друга. И хотели быть свободными. Можно ли здесь найти какой-то глубокий смысл?

– Мне тоже не удалось извлечь из этого Серьезный Моральный Урок, Пит.

– Джудит я стану гораздо лучшим мужем, чем был тебе, Патрисия.

– Без сомнения. И ты думал этим меня утешить? Я еще не настолько стара, чтобы стать альтруисткой. Нальешь мне еще?

Он наполнил стаканы. Мне, а затем себе. Я захотела домой. Питер меня заставлял чувствовать себя старой.

– Люди напрасно надеются получить второй шанс друг с другом. Его у них нет. Окажись я таким дураком и предложи тебе снова выйти за меня замуж, а ты такой дурой, что вышла бы… Да не прошло бы и трех месяцев, как я бы тебя задушил. Просто вернувшись домой и застав пьющей чай с любым мужчиной. Тут же проникся бы уверенностью, что вы целый день провели вместе в постели.

– Знаю. А я, если увижу, как ты берешь книгу, сразу подумаю, что собираешься запустить ей мне в голову. Наверное, это смешно.

– Может быть… А ты помнишь, Патрисия…

– Прекрати, Питер. Возможно, я помню и понимаю, о чем ты собирался спросить, но я не хочу помнить. Лучше бы ты снова начал вести себя гадко – так было бы проще.

Он рассмеялся:

– Милая, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Если бы ты затопала ногами и ушла, выругавшись напоследок, будто последняя шлюха, я бы с удовольствием смотрел, как ты уходишь из моей жизни и радовался, что ты исчезла. Но ты сидишь здесь такая прекрасная… Все в жизни печально, кроме легкомысленной юности. Если бы я сказал тебе: «Прощай, дорогая любовь», то почувствовал бы себя идиотом. И все же мне хочется сказать тебе что-то приятное.

Оба мы рассмеялись. А потом Питер пересек садик и, прижав голову к моим коленям, обхватил их руками:

– Патрисия, я рад, что, когда был молод, на тебе женился. Мне не хотелось бы пропустить этого.

Я сказала:

– Будь ты проклят, Питер. Довел все же меня до слез. Я тоже рада, что вышла за тебя в молодости. И мне стыдно за каждую глупость, которой причиняла тебе боль.

Слезы лились у меня по лицу и нелепо капали Питу сзади на шею. Он дал мне свой носовой платок, сигарету и спросил, не хочу ли я выпить.

– Нет, Питер, думаю, что хочу домой – одна.

– Хорошо. Ты поверишь, что я не стараюсь быть гадким, если скажу: надеюсь больше тебя никогда не увидеть?

Я поняла его и ответила:

– Ты станешь прекрасно ко мне относиться, если отныне мы больше не увидимся.

– Именно… Подаришь мне равнодушный поцелуй, Патрисия, прежде чем уйдешь?

И я поцеловала его – равнодушно. Он, склонив голову, нежно прижал свою щеку к моей. Знакомая его повадка. Мне стало больно. Больше всего в этот момент хотелось найти слова, которыми я смогу выразить, как сильно любила его когда-то и как мне жаль, что теперь не люблю.

Он целовал мои губы, веки и шею. Потом зажег сигарету и, куря, начал бродить по садику. И вдруг спросил:

– Патрисия, ты останешься со мной здесь сегодня?

Мне так хотелось захотеть остаться. Хоть на миг вернуть себе ощущение, что люблю Питера. Но я ничего не чувствовала.

Я сказала:

– Это будет просто притворством. Я начну плакать из-за того, что все теперь не по-настоящему, а ты станешь сердиться.

– Да. И утром, полагаю, поведу себя с тобой самым возмутительным образом.

– Вот именно, Питер. Так что лучше найди мне такси. Я еду домой.

Он отправился за такси и, возвратившись, сказал:

– Умоляю, Патрисия, придумай что-нибудь легкомысленное для прощальной речи. Я для своей придумал.

– Тогда хочу услышать сперва твою.

Я припудрила лицо при лунном свете.

– Я ушел от тебя. Теперь ты от меня уходишь. Так что последнюю битву выиграла ты.

– Как-то не очень забавно, Питер.

– Может, и нет.

Мы вышли из сада сквозь его темную квартиру к входной двери. Прежде чем отворить ее, Питер спросил:

– А твое последнее слово?

Я сказала:

– Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему с миром[28].

– Не лучше моего, – сказал он.

– Знаю. Но уж как смогла, Питер.

Такси уже ожидало снаружи. Питер сообщил шоферу мой адрес, а мне сказал:

– Ну спасибо, Патрисия, за ужин.

– Мне было приятно, – ответила я.

* * *

На другой день из Канады вернулась Хелена, и мы с ней вместе отправились закупаться осенней одеждой. Менеджер по рекламе, в свою очередь, вернулся после своего нервного срыва, и мне наконец дали отпуск.

Первым же вечером после моего возвращения в Нью-Йорк, когда я сидела дома одна, читая накопившиеся письма от Люсии, раздался звонок телефона.

Голос в трубке сказал:

– Покинув Блэк-Хиллс, я был вынужден подменить коллегу в Вашингтонском бюро нашей газеты. Всего двадцать минут как в Нью-Йорке. Не поздно еще сегодня пригласить вас куда-нибудь потанцевать? Я провел всю дорогу из Вашингтона, обсуждая республиканцев, которые собираются на выборах в следующем году выступить против Смита. Теперь у меня настоятельная потребность послушать музыку.

Я сказала:

– Привет, Ноэль. Конечно же, я с удовольствием с вами потанцую. Когда вы за мной заедете?

– Через полчаса, – ответил мне он.