Тянуть с завтраком до одиннадцати стало отныне бессмысленно. Я отказалась от прежнего места с двенадцати до семи и нашла себе новую работу – с восьми до пяти и с гораздо более высоким окладом.

А перед тем, как на нее выйти, отправилась отдохнуть две недели на Бермудах. Билл прислал мне оттуда письмо, пока я раздумывала, куда мне хотелось бы отправиться.

Письмо гласило:

Моя дорогая Патрисия!

За коктейлями «бренди-флип» по утрам и за шампанским вечерами я мечтаю, чтобы ты оказалась здесь. Климат, прекрасные пейзажи и отсутствие автомобилей заставляют меня поверить в то, что последних двадцати лет попросту не было. Только женские наряды свидетельствуют об обратном.

Смогла бы взять отпуск? Если приедешь, отвезу тебя на дурацкий ипподром, который напоминает мне сельские ярмарки в Мериленде времен моей молодости. Все ваше поколение следовало бы отправить на десять лет в тропики. Вид роз, цветущих под пальмами, исцелил бы вас за этот срок от вечной суеты, и домой бы вы возвратились обретшими женственность.

Боюсь, ты все-таки не оставишь свою глупую работу, но, если решишься, я буду катать тебя в экипаже, и ты сможешь притвориться одной из твоих тетушек, демонстрирующей легкую тревогу при каждом лихом вираже коляски, влекомой резво бегущими лошадьми.

Понаблюдать две недели Билла в неге счастливой старости мне показалось заманчивым. Я отправила ему телеграмму, что приезжаю, и уплыла, выбрав, однако, себе отель за милю от места, где проживал он. Иначе наблюдение за счастливой старостью сделалось бы чересчур монотонным.

По утрам перед завтраком я плавала. Затем одевалась, завтракала, лениво нежилась на террасе отеля, глядя на пальмы и ни о чем не думая, до тех пор, пока на гребне холма не возникала широкая крепкая фигура Билла.

– Ну-ну. Давай-ка немного поползаем перед обедом по барам. Подбодрим тебя. По твоему виду заметно: тебе необходим заряд бодрости… Бог знает почему… Ты ведь молода.

Неизменное его утреннее приветствие – всегда что-то в этом роде.

По дороге до пристани, где мы нанимали катер, чтобы отправиться в Гамильтон, Билл говорил, до чего мне идет белое, синее, желтое или любое другое, что на мне было тем утром надето.

В бермудских барах Билл пил «бренди-флип», и его широкое доброе красное лицо сияло, когда он объяснял мне, что главное, в чем я нуждаюсь, – это муж. И голос его звучал очень громко, когда он принимался перечислять знакомых своих ровесников, которые для этой цели могли подойти.

– Хотя нет, – следовало в результате. – Все мы слишком для тебя старые, Пет. А из тех, кто помоложе, я никого не знаю. Жаль. Вот если бы у меня были сыновья… – И он коротко вздыхал, ибо их отсутствие, похоже, было единственным огорчением в его жизни.

Он ежедневно водил меня по Гамильтону, бормоча при этом:

– Женщины любят побрякушки. Женщину всегда можно подбодрить, если купить ей побрякушки.

Время от времени он исчезал ненадолго в каком-нибудь маленьком магазинчике и появлялся оттуда с коралловыми ожерельями, серьгами или брошками, которые абсолютно не шли ни к одному моему наряду, но я тем не менее надевала их ко всему.

Во второй половине дня он играл в гольф со своими ровесниками. Это время было моим. Я гуляла одна или, сидя на невероятно розовом песке, любовалась невероятно синими с белым волнами, которые, курчавясь, лизали берег, и читала «Мир Уильяма Клиссольда».

Сквозь длинные вечера, когда тени пальм на песке удлинялись и легкий бриз, пахнущий пальмами и розами, весело дул вдоль берега, я читала и перечитывала вторую часть второго тома, где мистер Герберт Уэллс пробует разобраться в отношениях мужчин и женщин. Там я нашла кое-что созвучное своему недовольству тем, что я давно уже называла в шутку «этой проклятой свободой для женщин».

«Мы живем в мире недосложившихся новых законов, которые, перепутываясь с недоразрушенными старыми, порождают множество беспорядочных сексуальных связей и экстравагантных экспериментов… Наш образ жизни не более постоянен, чем наши правительства.

Кое-кто еще мечтает найти себе партнера-товарища как надежного спутника жизни, но эксперимент этот почти безнадежен, словно спичка, зажженная на ветру, или пловец, которого относит в сторону стремительное течение».

«Ноэль, Ноэль, – прочитав это и глядя на тени пальм, подумала я. – Сбывшаяся мечта… Осуществившийся эксперимент… И мечта потерянная. Эксперимент, который закончился навсегда – но достойно. Без взаимных упреков и обвинений. Что-то осталось… Что-то… Возможно, многое. И оно, подобно огню, согревающему озябшие руки, пребудет со мной до конца моей жизни».

Я даже оказалась в силах мысленно пошутить насчет Ноэля и себя. Не слишком весело, правда: «Судьба дала нам обоим шанс увидеть пальмы, но в разных странах».

После одиноких послеобеденных часов я возвращалась к Биллу поужинать вместе, выпить шампанского и послушать его истории из тысяча девятисотых годов. Тут на меня снисходил покой. Очень похожий на тот, когда юной девушкой я оказывалась дома после бодрящего катания на лодке при сильном ветре. И если я иногда просыпалась ночью, слушая, как сквозь пальмы снаружи проносится ветер, и тоскуя по Ноэлю, которого больше никогда не увижу, то все же знала: тоска пройдет, а воспоминания о наших с ним прекрасных моментах несомненно переживут боль оттого, что они завершились.

Я вернулась в Нью-Йорк с ощущением, будто уезжала очень надолго.

Люсия встретила меня в порту. Мне было радостно ее видеть. Я сказала:

– Благодарю небеса, дорогая, за то, что ты не унесешься от меня когда-нибудь в Азию или Южную Америку. Предвкушаю, как славно мы будем проводить с тобой вместе дни в Уэстчестере, когда одряхлеем.

– Спасибо, – ответила она. – Выглядишь прекрасно, отдохнувшей, но скажи мне: ты выздоравливаешь?

– Мне кажется, да.

Я прошла с багажом таможню, и мы отправились на машине Люсии в город. Вытащив из-под блузки бутылку ликера «крем иветт», я произнесла:

– Ради тебя целый день носила корсет, чтобы бутылка не выпала. Надеюсь, оценишь.

– О, дорогая! Мой любимый ликер! – воскликнула Люсия. – Но не знаю, смогу ли выпить его… У меня будет ребенок… Мне кажется, я очень рада. И Сэм, конечно, сияет… Только приходится изо всех сил сидеть на диете, иначе навсегда загублю фигуру, которая у меня еще пока осталась. Врачи прописывают мне такую смешную диету.

– Отличные новости, если ты его действительно хочешь, – сказала я.

Люсия заговорила о каких-то посторонних предметах. Вечная ее манера плавно перейти к новостям, которые могут расстроить. Она выглянула из машины:

– Ты замечала, что в Нью-Йорке всегда идет дождь, когда кто-нибудь приезжает? У Питера с Джудит, по слухам, родилась дочка.

Я не обрадовалась, не расстроилась и интереса тоже не испытала. Просто ответила:

– Похоже, все, кроме меня, озаботились проблемой следующего поколения.

– Ты еще очень молода, Патрисия… Натаниэль сейчас живет с нами. Отец его наконец умер и оставил ему все свои деньги, а также прощальное письмо с признанием, насколько он ценит те годы, которые Нат целиком посвятил ему. Нату очень теперь тяжело. Он, похоже, из-за этого письма корит себя, что недостаточно хорошо относился к отцу, не всегда у него хватало терпения и так далее. Совершенно напрасные муки совести повергают Ната в ужасное состояние.

– Вполне представляю себе. Нат ведь такой милый.

Взгляд Люсии скользнул по мне в явной попытке оценить ситуацию.

– Нет, дорогая, – сказала я. – Все, что мне нужно, – это покой. Чувствую себя старой, как вечность, и не важно, что при этом хорошо выгляжу.

– Ясно, – откликнулась Люсия. – Главное утешение для всех нас в том, что, пройдя сквозь очень многое с головокружительной скоростью, мы мало что себе оставили. Поколение наше не будет жить долго. Эмоционально устав, к сорока годам мы успокоимся, а в сорок восемь умрем от деменции… Я боялась, что новости о Натаниэле тебя расстроят.

– А насчет новостей о Питере не боялась? Но меня больше ничего особенно не расстраивает.

– Ну и прекрасно, – сказала Люсия, что-то при этом напряженно обдумывая. И почти тут же: – Пет, ты не осудишь меня строго, если я попрошу шофера прямо сейчас открыть эту бутылку и попытаться где-нибудь раздобыть стаканы? Тогда бы мы выпили этот «крем иветт». Я обожаю его, но боюсь, что доктор мне запретит. А если глотну немножко, прежде чем у него спрошу, то уверена: никакого вреда не будет.

Мы пили «крем иветт» всю дорогу до дома Люсии и ужинать потом оказались не в состоянии. Но ликер был такой вкусный, что мы об этом не пожалели.

Натаниэль несколько оживился, увидев меня. Выглядел он действительно очень несчастным.

– Потерял дело своей жизни, – сказала позже Люсия. – С тех пор как ему исполнилось двадцать, львиную долю его энергии поглощал отец. Около девяти лет. И теперь, когда на нем не лежит больше ответственность за старика, он совершенно растерян. Посоветую ему, пожалуй, усыновить сироту.

Тем не менее мы с Сэмом, Люсией и Натом замечательно провели выходные, а затем я вышла на работу.

Прошел слякотный и унылый январь, и февраль тоже. Я очень много работала, и мне очень не хватало Ноэля. Читая в «Таймс» его статьи, я никогда не была до конца уверена в их авторстве, так как все эти материалы выходили без подписи, да и писались они в таких далеких местах.

Однажды дождливым мартовским днем я, вернувшись домой, обнаружила ожидавшего меня в подъезде Натаниэля. Выглядел он куда жизнерадостнее, чем зимой. Мы поднялись вместе ко мне в квартиру. Он тут же начал разбрасывать по дивану яркие туристические буклеты, которых у него оказался полный конверт.

– Пет, – начал он торжествующим голосом, – доктор сказал, что мне нужно оставить бизнес на управляющего, который в нем разбирается гораздо лучше меня, а самому отправиться путешествовать. Знаешь, я столько лет нигде не был и даже теперь не до конца сознаю, что могу поехать, куда душе угодно.

Сняв и положив на стол шляпу, я пригладила волосы. Ната, конечно, будет мне не хватать, но я была рада, что он собирается в путешествие. Он так давно об этом мечтал.

– Куда именно едешь, Нат?

Он начал хватать по очереди с дивана буклеты, размахивая ими передо мной.

– Я не знаю… Бермуды. Куба. Флорида. Новый Орлеан…

– А почему бы тебе, счастливый мой дурачок, не отправиться вокруг света? – спросила я.

Он так на меня посмотрел, будто я вытащила из маленькой шляпы на столе двух огромных кроликов.

– Боже мой! – воскликнул. – А я ведь и впрямь могу совершить кругосветное путешествие!

– Погоди, милый! Давай я смешаю выпивку. Она поможет тебе побыстрее свыкнуться с этой идеей, – сказала я. – Только пообещай посылать мне открытки с мечетями и всем прочим.

Не будь я такой усталой, да к тому же простуженной, проявила бы куда больше энтузиазма по сему поводу – ведь дело касалось моего чудесного друга Ната.

– Не надо пока мне ничего смешивать, – ответил он. – У меня предложение… Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Я уставилась на него. Он принялся говорить очень быстро:

– Вот что я имею в виду: мне хотелось бы, чтобы ты вышла за меня замуж. Не знаю уж, как тебе это покажется. Один раз я тебе это уже предлагал, по-моему, я был тогда очень пьян. Если не возражаешь выйти за человека, который, возможно, не страстно в тебя влюблен, нам, думаю, будет весело вместе. С тобой так здорово везде бывать… И было бы так замечательно отправиться с тобой вокруг света! Одному мне будет очень одиноко. Я, знаешь ли, к тебе сильно привязан.

По-прежнему не сводя с него глаз, я ответила:

– Я тоже к тебе привязана, Нат, и, полагаю, ты мне сейчас нравишься больше любого другого мужчины, которого знаю.

В его голосе появилось гораздо больше уверенности, чем прежде, когда он сказал:

– Тогда поехали, Пет, и все дела.

Я слышала от кого-то, что его отец всегда принимал решения очень быстро.

– Нат, дорогой, погоди минутку.

Я чувствовала себя такой усталой. Хотелось сказать то ли Богу, то ли Ноэлю, то ли еще кому-нибудь, кто поймет: «Я прошла такой длинный путь через всю свою юность, силы мои иссякли, поэтому не слишком вините меня за то, что хочу укрыться в том убежище, которое мне предоставляет судьба».

Я улыбнулась Натаниэлю и сказала:

– Через минуту ко мне вернется дар речи, дорогой, хорошо?

– Конечно, Пет, девочка моя, – ответил он. – Я не хотел тебя так ошарашить.

Взгляд мой выхватил шляпу, лежавшую на столе рядом с еще не прочитанным номером «Таймс». Тьма за окном густела, и дождь бился в стекла. Мне захотелось вдруг стать до того усталой, когда не в состоянии даже думать о том, что устала.

На меня, как волной, накатило воспоминание о Ноэле. Ясное и четкое, будто рассталась я с ним всего час назад. Улыбка его, цвет волос, линия губ, когда он склонялся, чтобы поцеловать меня. Ноэль, с которым я поднялась на какое-то время до уровня его силы. Волна окатила меня теплом и медленно-медленно отступила. Исчезли воспоминания. Я снова осталась одна. Вместе с Натаниэлем.

– А что по поводу моего бурного прошлого? – поинтересовалась я. – Знаешь ведь, какое оно было.

– Оно и у меня оказалось бы точно таким же, если бы я был на твоем месте. Это не имеет значения, хотя предпочитаю не знать подробностей.

Я сказала:

– Хорошо, я выйду за тебя замуж, Нат, дорогой. Спасибо, что предложил.

Мы рассмеялись, он поцеловал меня, и мы пошли ужинать.

Люсия очень обрадовалась.

Мы поженились апрельским днем в здании муниципалитета, где когда-то давным-давно некая девушка с тем же именем, что и у меня, вышла замуж за Питера. Одна фраза, произнесенная на церемонии, мне показалась знакомой.

– Обещаете ли вы хранить верность только ему, отринув всех остальных, до конца ваших дней?

Возможно, теперь это станет правдой.

Из-за того, что отец Натаниэля умер совсем недавно, праздновать мы не стали.

В кругосветное путешествие мы отправились той же ночью.

* * *

Все наши друзья пришли посадить нас на корабль с пожеланиями bon voyage[36]. Я отвечала, говоря что положено в таких случаях, пока у меня от болтовни не разболелось горло.

Билл был болен, прийти не смог, но отправил нам ящик шампанского, доставленный его бутлегером – огромным таким итальянцем. Возникнув внезапно, он сперва произнес цветистую речь с пожеланиями долгой счастливой жизни, а затем в подробностях отчитался, насколько трудно было доставить ящик шампанского на борт корабля. Шампанское оказалось отличным.

Мы немедленно начали пить его, и, когда ящик почти опустел, провожающие стали прощаться.

Люсия, отведя меня в сторону, сказала:

– Тебе понравилась накидка из горностая? Я помогла Нату выбрать ее для тебя.

– Но почему он решил подарить мне накидку из горностая?

– Нат, с тех пор как прочел «Зеленую шляпу»[37], считает горностаевые накидки романтическим одеянием. Он потрясающий человек, Пет. – Она немного поколебалась, затем спросила: – Не сочти за бестактность, но, как по-твоему, Азия мала или велика?

Мы поглядели в глаза друг другу, и я ответила:

– Она велика, Люсия, и все же кто знает…

Люсия сказала:

– Полагаю, что все должно сложиться хорошо. – Палец ее скользнул по моей накидке. – Назовем это американским вариантом успеха, Патрисия.

Мы улыбнулись друг другу. Она ушла. И все остальные тоже ушли. Кроме Натаниэля.

Он сказал:

– Патрисия, я поднимусь наверх поблагодарить Билла за шампанское телеграммой, радиосообщением или чем-то еще, что отправляют в последнюю минуту, а потом вернусь к тебе на палубу, и мы сможем вместе посмотреть, как Нью-Йорк проплывает мимо.

– Хорошо, дорогой. Мне все равно хотелось немного себя привести в порядок.

В нашей гостиной стюард убирал бокалы и бутылки из-под шампанского. Я прошла в спальню. Бокалы и бутылки здесь тоже стояли везде. Я подкрасила губы, припудрила лицо, подушилась, немного разгоряченная шампанским и вдохновленная предвкушением кругосветного путешествия.

На двери спальни висело большое зеркало. Я остановилась перед ним.

Невысокая стройная молодая женщина отразилась в нем. Черные прямые блестящие волосы, серые глаза, выразительный красный рот. Вокруг глаз залегли легкие тени. Еще через десять лет они превратятся в морщинки, но пока ей это не грозит. Платье из розовой сетчатой ткани с гофрированным подолом напоминает полуразвернутый веер. На плечи небрежно наброшена горностаевая накидка. Плечи цвета сливок. Множество мужчин целовали их. Теперь, возможно, целовать будет только один мужчина.

Она не выглядела счастливой, но и несчастливой тоже не выглядела. Она выглядела немного усталой и слегка повеселевшей.

Мне стало интересно, какова она там, внутри, под той оболочкой, которую предъявляет миру. Но я знала теперь, что ни я сама, ни кто-то другой уверенного ответа на этот вопрос дать не сможет.

Мы поклонились друг другу, и я отправилась к Натаниэлю.

* * *

Корабль плавно шел по реке. Мы с Натаниэлем молча стояли на палубе, наблюдая, как мимо нас проплывает Нью-Йорк. Натаниэль дружелюбно положил мне на плечо руку.

Проскальзывали мимо… проскальзывали мимо огни города небоскребов, а с ними и вся моя жизнь. Питер, Патрик, Кеннет, Люсия, Ноэль… Образы, голоса, жесты, слова людей, которых я знала, вещей, мне привычных…

Натаниэль нарушил молчание:

– Тебе не будет одиноко, Патрисия?

– Нет, мой дорогой.

Он простер руку к фантастическому горизонту.

– Когда вернемся, построим небоскреб или два. А затем снова в путь. Хочу увидеть все города мира. Кейптаун, Будапешт, Москву, Кантон[38], Иокогаму… Обожаю звуки всех этих названий.

Голос его посерьезнел:

– Я хочу быть тебе хорошим мужем, Патрисия.

Было очень легко продеть руку под руку Натаниэля. Очень легко быть с ним хорошей.

– О чем ты думаешь, Патрисия?

– О том, что собираюсь стать тебе, Натаниэль, идеальной женой.

Он счастливо улыбнулся мне сверху вниз.

Я действительно собиралась ею стать.

Однако всю свою молодость и всю свою жизнь я буду надеяться, что в каком-нибудь далеком городе снова найду свою любовь.

* * *

Огни Нью-Йорка размылись позади нас… Это был сияющий город.