Я была ассистентом менеджера по рекламе, в шаге от повышения, а стоило мне получить должность менеджера, и в моем распоряжении окажется собственный секретарь. Собственный кабинет у меня уже наличествовал. Со столом, ковриком, пишущей машинкой, окном и телефоном, звонившим раз по двадцать в час.
Пятая годовщина моей свадьбы. Я поразмышляла об этом минут десять в такси по дороге на работу и, возможно, снова начну размышлять по дороге из конторы домой. Промежуток же у меня занят множеством срочных дел, ответами на звонки и мечтой о секретаре, который избавит хотя бы от постоянного общения по телефону.
Телефон зазвонил. Менеджер по продажам из шляпного отдела хотела получить дополнительное место на пятничной странице. Я ответила, что решение сообщу позже.
Телефон зазвонил. Типограф интересовался, где иллюстрации. У него, мол, их еще нет, а из «Таймс» уже спрашивали, когда все будет готово. Я велела ему позвонить граверу. И сама набрала номер отдела иллюстраций, велев поторопиться.
Начала писать текст под названием «Мы молоды в семьдесят четыре». Это была реклама для «престижа» – такой штуки, на которую владельцы магазинов тратят деньги с печалью, да и то лишь потому, что владельцы других магазинов уже на свой «престиж» с печалью потратились.
Телефон зазвонил. Менеджер по продажам из отдела белья хотела получить дополнительное место на пятничной странице. Я не была уверена, что смогу выполнить ее просьбу.
Телефон зазвонил. Печатник жаловался, что не может найти нужную бумагу для допечатки пяти каталогов, которые требовалось к полудню отправить на почту. Я немедленно поручила это дело молодой амбициозной девушке. Она писала рекламные тексты и изо всех сил стремилась к должности ассистента менеджера по рекламе, как только меня повысят. Вот пусть со своими амбициями и побегает кругами.
Телефон зазвонил. Менеджеру по продажам из обувного отдела требовалось больше места на пятничной странице.
Я написала еще кусок текста «Мы молоды в семьдесят четыре». (Про то, что к этой дате намечается юбилейная распродажа.)
Телефон зазвонил. Раздраженный голос из «Таймс». Наши материалы опаздывают уже на три часа, и они не могут дальше держать для нас отведенное место. Я их успокоила. Отправила кого-то ругаться с гравером на предмет отсутствия материала для «Таймс». Гравер позвонил мне. У него, дескать, такая уйма «травления», что он не может пока отправить готовую работу типографу для утверждения, и раньше, чем через три часа, «Таймс» этого не получит. Я отвечала граверу спокойно-но-с-подтекстом-ярости.
Еще немного продвинулась с рекламой «престижа». Амбициозная девушка-копирайтер пришла получить похвалу за то, что решила проблему печатника. Я похвалила. Телефон зазвонил. Менеджер по продажам перчаток хотела больше места на пятничной странице. Я была с ней пессимистична. Телефон зазвонил. Менеджер по рекламе (он находился на совещании с руководством ФИРМЫ) велел мне урезать пятничную страницу до шести колонок и в соответствии с этим ужать место каждого клиента. Телефон зазвонил. Люсия спросила насчет совместного обеда сегодня. Я ответила, что пойти никуда не смогу и ограничусь сэндвичем, который мне доставят.
Телефон зазвонил. Менеджеру по продажам из ювелирного отдела захотелось побольше места на пятничной странице. Я посочувствовала ему, вслед за тем передав макетчику распоряжение урезать места всех клиентов. Снова взялась за текст рекламы «престижа». Позвонили из «Таймс». Я сказала:
– Только на этот раз… Умоляю, дайте еще чуть-чуть времени. Больше такого никогда не повторится.
(Я вынуждена говорить это каждые две недели.)
Звонок из косметического салона: меня уже десять минут ожидают, чтобы привести в порядок мои волосы. Я отменила визит.
Позвонил менеджер по рекламе. Текст «Мы молоды в семьдесят четыре» должен быть наверху через час. Я поручила работу над ним амбициозной девушке-копирайтеру. Она пришла в восторг. Потом мне, конечно, придется переписать ее версию, но все равно справлюсь скорее, чем сочиняя самостоятельно.
Телефон зазвонил. Менеджер по продажам шляп хотела определенного ответа, сколько места ей выделят дополнительно в пятничном номере. Я отправила к ней копирайтера, чтобы уговорить ее потерпеть с рекламой до воскресенья. Позвонил типограф. Материалов для «Таймс» ему по-прежнему не доставили. Позвонил печатник. Бумага, которая стараниями амбициозной девушки-копирайтера к нему поступила от какого-то другого печатника, не подходит.
Телефон зазвонил. Менеджер по продажам из обувного отдела хотела узнать насчет дополнительного места в пятничном выпуске. Я позвала макетчика. Рекламные места, запланированные для шляп и обуви, следует, объединив, отдать менеджеру по продажам обуви. Секретарь менеджера по рекламе явилась ко мне сообщить, что специалист из шляпного отдела стоит под дверью. Она охвачена яростью, так как в пятничном номере ей дополнительного места не предоставили. Позвонила начальница. Она убывает на ланч, вернется к четырем, и до этого времени все проблемы я должна решать сама. Телефон зазвонил. В «Таймс» бурлили от раздражения. Менеджер из шляпного отдела вошла, рыдая.
Телефон зазвонил.
– Привет. Это Пет?
Голос в трубке я не узнала. Не люблю, когда мужчины звонят мне на работу. Телефон здесь и без них разрывается. Холодно бросила:
– Да, это она.
– Поздравляю.
(С чем? Ах да, с годовщиной свадьбы. Но кто про это помнит?)
Менеджер по продажам шляп шмыгала носом.
– Кто это?
Смешок на другом конце провода.
– Это Питер.
Я ответила:
– Боже мой, как замечательно.
Менеджер нетерпеливо вздохнула.
– Занята, Пет? Изображаешь из себя важную молодую начальницу?
– Да. Говори.
Менеджер принялась барабанить пальцами по столу. Пошла она к черту. Я чувствовала, что по лицу у меня разливается нервный румянец.
– Кое-что мне сегодня напомнило о тебе, Пет. Поужинаешь со мной вечером?
– Да. Во сколько?
– В семь?
– Я работаю допоздна. Питер, дорогой, ты не мог бы прямо сюда подойти? Тебя пропустят в боковую дверь, только скажи, что ко мне.
Менеджер покинула кабинет. Придется с ней как-то улаживать ситуацию. Как можно скорее, но не сию секунду.
– Хорошо. Я приду, Пет. К семи.
Стол. Окно. Коврик. Пишущая машинка. Колесо закрутилось. Надев на лицо деловую маску, я вызвала амбициозную девушку-копирайтера.
– Проследи тут за всем, пожалуйста, минут десять, мне надо в шляпный отдел. И еще свяжись с менеджером по продаже шляп. Будь с ней предельно мила. Попроси ее как можно скорее со мной встретиться. Скажешь, что у меня к ней вопрос, не согласится ли она поместить всю свою рекламу в воскресном выпуске вместо урезанного варианта в пятничном.
Дитя просияло. Она будет ассистентом менеджера по рекламе, помоги ей Бог!
В дверях своего кабинета я столкнулась с макетчиком. Он принес пятничный макет.
– Послушай, Милт, – сказала я, – выкинь обувь и отдай все место шляпам.
– Проклятье, – сказал он. – Четвертый раз уже переделываю, а шляпы должны быть сверху.
– Именно, – сказала я, проходя мимо него.
Услышала звонок своего телефона. Девушка-копирайтер, ответив, сообщила мне:
– Это «Таймс». Они в бешенстве из-за ротогравюрной рекламы. Что мне ответить им?
– Передай, что я их люблю и что в конце концов все уладится, – ответила и отправилась успокаивать менеджера из шляпного отдела.
Во второй половине дня я выбрала из предоставленных для рекламы нарядов красное бархатное платье от Шанель и шляпку, напоминавшую голландскую шапочку, которая очень к нему подходила. Девушку-копирайтера отправила в магазин за замшевыми туфельками (размер ноги у нас с ней был одинаковый), перчатками, чулками и сумочкой. (У нее было отличное чувство стиля. Без сомнения, ей когда-нибудь достанется нынешняя моя должность.)
Дитя снова обрадовалось. Магазин, куда я послала ее за туфельками, находился не в нашем здании, и у нее появилась возможность зайти по дороге выпить чая с пирожными.
Я подкупила двух девушек из салона красоты, чтобы они остались после закрытия, сделали мне массаж лица, маникюр и вымыли голову.
Пять тридцать. В комнате отдыха для сотрудников приняла душ. Затем мне вымыли голову, уложили волосы и так далее. Без десяти семь я уже вновь находилась в дурацком своем кабинете, правя текст юной девушки о неувядаемой молодости. (Она справилась с ним куда лучше, чем я думала. Мне оставалось только вписать туда те из пожеланий, о которых руководство наверняка вспомнит. Вот и все. ФИРМА рекламу вполне одобрит.)
Завершив текст, я позвонила типографу, чтобы он прислал за ним курьера, затем направилась в длинную комнату отдела рекламы и там перед треснутым зеркалом надела шляпу. Семь часов. Вспомнила, что Пит обычно опаздывает. Я закурила и с сигаретой направилась в свой кабинет.
Особенного волнения не было. Если Питер захочет, чтобы я вернулась к нему и скажет об этом, нечто, почти уже умершее во мне, возродится с победной песнью. А если звонок его вызван случайным порывом, я с ним просто сегодня поужинаю, и дальше все как обычно. Завтрак, работа, вечером выход куда-то…
Если Питер попросит развод, пойду к адвокату Люсии. Не попросит – оставлю все по-прежнему на волю судьбы. Поплыву по течению и буду жить надеждой на чудо. Почему бы ему не произойти? Ничего не желаю так сильно. Возможно, это доказывает, какая я дура. Пусть так. Сколько раз уже обо всем этом думала… И нет теперь повода волноваться.
Пять минут восьмого. Снова пошла в отдел рекламы. Вернулась с подшивкой вышедших за последний месяц номеров газеты Питера. Захотела за ужином обсудить с ним несколько его недавних статей. Я не прочла ни единой с тех пор, как он ушел от меня. Знала, что расстроюсь, обнаружив в них такие знакомые его фразы. Про одну публикацию слухи все-таки до меня доходили. Он написал о казни Доун на электрическом стуле. (Миссис Доун была молодой женщиной, так расчетливо и хладнокровно убившей своего мужа, что присяжные, несмотря на ее наивное личико, вынесло ей смертный приговор.)
Перелистывая подшивку в поисках материалов, подписанных Питером, и найдя их довольно много, я убедилась, что он становится хорошим журналистом. Когда-то я вырезала каждую его публикацию. В те дни они представляли собой заметки из трех абзацев, погребенные среди множества прочих текстов на какой-нибудь внутренней полосе. Мне стало грустно на миг от мимолетного ощущения насколько-моложе-была-я-тогда.
Читая его статью о казни на электрическом стуле, не могла толком понять, хороша она или нет. Мешали воспоминания о самом Пите.
Фраза в самом конце меня зацепила и вызвала смех. Рассказывая, как миссис Доун ввели в помещение для казни, он написал: «Она выглядела такой маленькой». Я рассмеялась. Пит всегда говорил это или что-то подобное, если женщина хоть немного его взволновала.
Дверь на другой стороне отдела рекламы тихонько открылась и вновь затворилась. У меня вдруг возникло тревожное ощущение. Будто в предчувствии чего-то ужасного. Послышался звук приближающихся шагов. Прекрасно знакомая мне поступь пьяного Питера, который, пересекая длинную комнату, изо всех сил старается идти ровно. Звук шагов стих. Я подняла глаза. Улыбнулась.
Питер, прислонясь к двери моего кабинета, улыбался только глазами. Он был очень пьян.
– Пр-ривет, Петти. Все еще трудишься? Утром сегодня взглянул на газету, увидел, какое число, и понял: да это же годовщина свадьбы. Подарок тебе принес. Давненько мы с тобой не выпивали как следует вечерком. Пора упущение это исправить. Принес тебе кварту скотча.
(До тех пор, пока я помню последние шесть месяцев нашей с Питером совместной жизни, не перестану его бояться, когда он пьян. Думай скорее… Думай скорее… Черт, это же фраза из «Какова цена славы»…[18])
– Спасибо за скотч, Пит. Должно быть, сам пинту принял там, где его покупал?
(Думай… Где же Джудит? Ладно, справлюсь с ним сама. Раньше-то справлялась.)
– Превосходно выглядишь, Пет. Хотя и напугана. Не пугайся. Ну да, я напился, но буду вести себя хорошо. Просто подумал: приятно отправиться вместе на вечеринку… так… по-дружески.
– Отличная мысль, дорогой. В нижнем ящике есть два стакана. Давай выпьем скотча. Чистого.
(Только бы не вошел ночной сторож. Если увидит, что мы здесь пьем, потеряю работу. Впрочем, наплевать. Найду новую.)
– Поцелуй меня, Пет… Когда-то ты вышла за меня замуж. И еще… ты выглядишь так прекрасно… Это ведь не имеет значения, правда? Поцелуй меня, потому что я хочу, чтобы ты это сделала.
Мы поцеловались. Я многих целовала после Питера, и он, без сомнения, тоже многих целовал после меня. Но эти поцелуи ничего не значили. Вероятно, и этот тоже.
– Питер, налей мне, пока я надеваю пальто.
Мы выпили по три порции каждый.
– Расслабься, Пет. Я научил тебя пить. Будь достойной своего учителя. Пей наравне со мной, девочка.
(Ох, до чего этот скотч дерет горло. Я ужасно напьюсь, если не поем. Мне нужно сохранить ясную голову. Впрочем, без разницы, ясная у меня голова или нет.)
Он начал рассказывать про миссис Доун. Как она умирала.
– Она выглядела такой маленькой, Пет. Понимаешь, светленькая блондиночка. Когда они потом ее прокатили мимо нас, одна рука выскользнула из-под простыни, которой тело было накрыто. Будто ей захотелось еще хоть раз уцепиться за какого-нибудь мужчину, прежде чем ее навсегда зароют. Господи, Петти. Жестокость страшная.
(Друзья неустанно расспрашивали его о казни, и он, конечно же, изображал из себя парня со стальными нервами, но на самом деле увиденное явно привело его в ужас. Пит ведь в действительности совсем не стальной. По крайней мере, не был таким, когда я с ним познакомилась.)
– Я правильно воспитал тебя, Пет. Мы на двоих приговорили пинту. Теперь стоит поесть.
Какой-то невнятный ресторан на Сороковых улицах. Виски со льдом. Пит говорил про газеты, Джудит, Хильду, Лондон, меня, себя самого и о том, как были мы небогаты.
Мне было все равно, о чем он говорил. Он волновал меня. Так, как больше не волновал ни один мужчина. И ужинать с ним мне было приятнее, чем с кем-либо другим.
Я выпила три виски со льдом. (Хвала небесам за скотч! С ним все чудесным образом расплывается, становится нереальным. Словно смотришь на ад, но с хорошей анестезией.)
– Помнишь, Пет, как ты купила к ужину в мой день рождения банку французских грибов? Они стоили доллар двадцать пять центов. Пакет у тебя на улице выпал из рук, стеклянная банка разбилась.
– И, когда ты пришел, я плакала. Тебе непременно хотелось выяснить почему. А плакала я из-за того, что на ужин в доме больше ничего не было, кроме банки консервированной фасоли и деньрожденного торта.
– Мы всегда накануне недельных выплат ужинали консервированной фасолью, правда, Пет? Но в тот вечер отмыли от стекол грибы и съели. Они оказались вкусные.
(Полагаю, теперь мы зарабатывали двенадцать тысяч долларов за год. А в те два года обходились примерно сорока долларами в неделю.)
Он говорил, что хочет отправиться в ад эффектно, с тропической яркостью, ему подошла бы для этого, например, какая-нибудь из центральноамериканских революций.
– Вот еще лет пять или шесть пропью здесь, Петти, и уеду. Куплю себе сомбреро со звенящими серебряными монетками, широкий матерчатый пояс и весело завершу жизнь, попивая мескаль. Ты единственная женщина, которую я позову с собой, Петти. Но ведь не поедешь. У тебя храбрости не достает даже на то, чтобы по-настоящему испортить себе репутацию. Лицом и руками прекрасна ты, как цветок, а душонка дешевая.
Он продолжал развивать эту тему.
Наконец я ответила:
– Готова последовать за тобой в любую канаву, где ты решишь умереть. И жизнь спланирую так, чтобы ад соединил тебя и меня навечно.
– Чепуха. Скорее всего, мы продолжим жить в одиночестве и умрем одинокими и ко всему безразличными.
(Он научил меня быть безразличной. Когда-нибудь я, возможно, стану ему благодарна за это.)
Он делался все грубее, подходя к черте, за которой начнет вести себя непристойно. Влияние Джудит. О нет, так нечестно. Началось это в эру Хильды. Именно тогда он пристрастился меня третировать. Вот и сейчас опять начал.
Он столь же несчастен, как я. Забавно.
Если смогу переключить его внимание на поэзию… Попробую… «Пареньком из Шропшира»[19]. Должно сработать.
– Пит, как там дальше в стихах, которые начинаются «Когда мне было один и двадцать»?
– «Когда мне было один и двадцать, как-то мудрец посоветовал мне: „Деньги отдай, не бойся расстаться, но сердце оставь при себе“».
Сработало! Теперь он не остановится.
– Пит, поехали на такси кататься?
– Давай. Где счет?..
Шоферу такси:
– Поедешь по этой дороге до мемориала Гранта, потом обратно.
Он обнял меня за плечи. Я крепко прижалась к нему. Это ничего не значило. Просто дружеский жест. В такси было холодно… Животные прижимаются потеснее друг к другу, когда им недостает тепла.
– Снег идет, Пет.
– Здорово… Слушай, Питер, ты хочешь жениться на Джудит?
– К черту, нет. Не хочу ни на ком жениться. Ты меня от этого излечила. Как себя чувствуешь? Голова сильно кружится?
– Нет, трезвею уже. Воздух бодрит.
– Для девушки ты хорошо пьешь, Пет. И я тоже неплохо. – Он рассмеялся. – Славно, что наш ребенок помер. Иначе мог оказаться призовым пьяницей своего поколения.
– Иди ты к черту, Питер.
– Извини… Поговорю о чем-нибудь другом. Но, Пет… Тебя что, и впрямь до сих пор колышет этот ребенок? На тебя мне… Да, на тебя мне действительно до сих пор не наплевать. Идиотизм с моей стороны. Дашь прикурить?
Лицо его в свете вспыхнувшей спички было суровым. Не слишком напоминало оно лицо того мальчика, который когда-то мне так понравился…
– Наверное, Патрисия, я для тебя «мужчина, который испортил жизнь»?
Я задумалась над его словами. Возможно, все в какой-то момент сами портят себе жизнь.
– Ну, то, что ты со мной сотворила, девочка, мне мало не показалось. Я благодаря тебе прозрел.
– Без сомнения. Ты не слышал последнее время интересных историй, Питер? А то пока ты как-то небольно меня развлекаешь.
– Ты очень красивая молодая женщина, Патрисия. Так лучше? Я получу за это поцелуй?
– Почему бы нет.
Поцелуй этот ничего не значит, но, пока он длится, я вправе вообразить себе, что очень даже значит.
– Пет, Джудит уехала. Знаешь, у нее квартира теперь рядом с моей. Не хочешь посмотреть мое жилище?
– Очень хочу.
Сняв квартиру, Питер прислал мне записку, и тогда я отправила письмо на склад, чтобы он забрал оттуда все, что захочет.
Он снова поцеловал меня. Мы по-прежнему были женаты, а целоваться с собственным мужем вполне респектабельно. Я сказала ему об этом. Он рассмеялся, в свою очередь посчитав это забавным. На стенах его квартиры висели офорты, купленные нами вместе во Франции. Джудит вторглась сюда новым ковром и шторами.
Мы поговорили про офорты. Я сняла шляпу и пальто. Он сказал, что оттенок моего платья великолепен. Принес мне стакан коньяка. Очень хорошего. Куда лучше, чем скотч.
Питер сказал:
– Тебя никогда не было, Пет. Я тебя придумал.
Я спросила:
– Что это значит?
– То, что я не должен, вероятно, тебя проклинать так сильно, как проклинаю.
Я ответила:
– Ну, на мой взгляд, я столь же ответственна за то, каким человеком ты стал, как ты за то, какой стала я. Никогда раньше об этом не задумывалась. В этой драме нет злодеев.
– Да ты философом, Пет, становишься. Брось. Предпочитаю, чтобы ты меня целовала, а не рассуждала.
– Как пожелаешь.
И впрямь лучше было его целовать, чем с ним разговаривать. Целовать его ничего не значило. Или значило? Да откуда мне было знать…
Не менее приятно оказалось заснуть, скользнув рукой под его руку, хотя значило это не больше (или не меньше?), чем все остальное.
Меня разбудил его голос:
– Ты разве, Пет, собираешься здесь на всю ночь остаться? Кровать-то моя не слишком удобна для нас двоих.
Мне захотелось, чтобы я никогда не выходила за него замуж, никогда с ним не целовалась, никогда не встречала его и вовсе никогда о нем не слышала. И еще захотелось вдруг взять револьвер, чтобы его застрелить.
Он сказал:
– Если хочешь, оденусь и отвезу тебя домой.
– Спасибо. Не желаю доставлять тебе такое страшное неудобство.
Я отправилась со своими вещами в его ванную комнату. Сперва хотела там просто одеться, но задержалась, решив принять душ.
Под ним мне пришло вдруг в голову, что давно бы пора писать рекламу сантехники. Похоже, все кризисные моменты жизни сопровождаются у меня принятием душа или ванны.
Одетая, я вернулась к Питеру за пальто. Он, сидя в кровати, курил.
– Питер, скажи мне… просто для утоления моего любопытства, почему ты так со мной поступаешь? Не верю, что и с другими своими женщинами ты ведешь себя так же. Я часто слышу о твоих успехах.
– О черт! Мы должны вдаваться в такие подробности, Пет?
– Тогда упрощу вопрос: ты меня любишь или ты меня ненавидишь?
– Это совсем не упрощение. Самой ведь ясно.
Голоса наши звучали вполне равнодушно.
– Ладно, Патрисия, если считаешь, что от моего ответа тебе станет легче… Пока я не начинаю тебя целовать, ты мне представляешься такой, как прежде, а когда начинаю, то поневоле задумываюсь, со сколькими мужчинами тебе уже на данный момент удалось переспать.
– Другие твои знакомые тоже как будто не без прошлого.
– С ними мне это без разницы. А ты для меня раньше воплощала идеал женской верности и постоянства, в существование которого мне так безусловно верилось, что я не мог разобраться в подлинной женской сути. Тем не менее ты, Патрисия, остаешься немного другой, чем все остальные. Тебе лучше уйти. Я, кажется, до сих пор пьян, иначе не стал бы так много болтать.
Я надела пальто и взяла перчатки, полная ощущения, что теперь между нами все кончено. В памяти вертелось несколько прежних подобных же предчувствий, которые были потом реальностью опровергнуты. Я накрасила губы. Тщательно.
– Питер, ты поцелуешь меня на прощание так, будто мы сейчас в тысяча девятьсот двадцать втором году?
(Проклятье! Зачем я это спросила? Он же, чего доброго, чек мне предложит выписать за проявленную сентиментальность. Так уже случилось однажды… Пусть. Но я была уверена, что это действительно конец, и мне хотелось поставить точку дружеским жестом.)
Он, затушив окурок, закурил тут же новую сигарету.
– Твою неуемную страсть непросто утолить, Патрисия.
Мне он был отвратителен. Ладно же, пусть и его передернет.
– Странно, что ты так считаешь, Питер. Другие мои любовники, наоборот, вечно жалуются на мою холодность.
– Убирайся отсюда к черту.
Я вышла, даже не обернувшись с порога, чтобы еще раз на него взглянуть.
Снег на улице шел вовсю. Я сказала себе: «И вот меня вышвырнули, просто классика жанра. В метель. Разве не нелепо?» Я начала смеяться. Свернув на Шестую авеню, по ошибке направилась к южной ее части вместо северной. Мне это стало ясно, когда передо мной возникла дверь «Синей Комнаты Дэйва» – большого ресторана, работавшего всю ночь. Я часто заходила в него за сэндвичами и знала, что он расположен гораздо южнее улицы, на которой жил Питер. У ресторана силы меня покинули. Идти дальше я была не в состоянии. Черный кофе мог меня взбодрить. Поэтому я зашла.
Билл расположился там за столом, поедая в компании нескольких мужчин своего возраста яичницу-болтунью с беконом. Полагаю, они ужинали после игры в бридж.
При виде меня Билл встал:
– Патрисия, иди к нам. Садись. Почему ты в три часа ночи бродишь одна?
Он представил мне трех своих сотрапезников. Они на меня поглядели несколько странно, и я поняла, что, по-видимому, ужасно выгляжу. В зеркале Пита я этого не заметила.
Срочно найти какое-то объяснение. Они получили его через минуту, которая мне понадобилась, чтобы совладать с голосом.
– Я так рада, что ты оказался здесь, Билл. Боялась, одна привлеку к себе ненужное внимание, но очень хотела кофе. У меня был сегодня весьма огорчительный вечер.
Билл заказал кофе и отозвался самым благожелательным образом о яичнице. Я согласилась, чтобы он мне ее заказал.
– Я сегодня обсуждала со своим мужем детали развода. Такие встречи всегда довольно мучительны.
Четверо пожилых мужчин немедленно преисполнились сочувствием, начали наперебой меня развлекать веселыми разговорами, время от времени заверяя, как счастливы, что такая хорошенькая женщина совершенно для них неожиданно скрасила им скучноватый ужин.
После первых глотков кофе я убедилась, что в обморок не упаду, но на яичницу все-таки не отважилась. Билл крепко сжал под столом мою руку и не отпускал. Видимо, ему в свое время довелось хорошо узнать женщин.
Он отвез меня домой и оставил у двери, предварительно пригласив посмотреть вместе два музыкальных шоу на следующей неделе.
Поднимаясь по лестнице, я размышляла о Билле. Славный он человек.
Возле двери Люсии остановилась. Мне было необходимо ей рассказать о своем решении развестись с Питом. Это ее обрадует и заинтересует. А значит, она не рассердится, что я разбудила ее.
– Люсия, я собираюсь получить у Питера развод.
– Правильно, Пет. Завтра в обеденный перерыв отведу тебя к своему адвокату.
Я села на ее маленький диванчик, не чувствуя сил подняться к себе.
– Говори, Пет, если хочешь.
– Хочу. Держалась, потому что не могла позволить себе раскиснуть. А теперь позволю. Нет больше сил сдерживаться.
– Тебе лучше спать здесь. Переберись на стул, пока я постелю тебе на диване.
– Каково это – развестись, Люсия?
– Как вырвать зуб. Рывок – и на другой день уже чувствуешь себя гораздо лучше.
– Моя Большая Любовь выкинула меня в метель, Люсия. Вывод один: я ему надоела.
– Патрисия, дорогая моя, соберись. Думай о том, что завтра настанет совсем другой день. А если и это не помогает, то подумай: ничто больше за всю дальнейшую жизнь не отзовется в тебе такой болью.
Она, посмеиваясь, подсунула мне подушку под голову и велела снять туфли, насквозь промокшие после моей прогулки по снегу.
– Правда, Люсия, или ты просто меня утешаешь?
– Чистая правда, Пет. Сомнительно, что тебя снова сможет бросить хоть один мужчина, которого ты сама отпустить не захочешь. Ведь теперь, едва заподозрив такое намерение, ты сложишь быстренько его вещи и выдашь ему билет в один конец на любой маршрут. Скоростью этой он окажется сильно обескуражен. И если уйдет, то с большой неохотой. Главное, ты отныне ни за кого не станешь цепляться. А больно-то именно потому, что цепляешься. Разница приблизительно та же, что между быстрой смертью и смертью в долгих мучениях. Ты сможешь сейчас заснуть, если ляжешь? Уже четыре часа.
– Думаю, да.
На следующее утро Люсия принесла мне завтрак в постель и принялась развлекать рассказами о достоинствах Сэма. А когда настал полдень, мы пошли с ней к ее адвокату.