Запах цветущей сирени всех весен моего детства. На меня им повеяло от кустов, в два ряда тянувшихся по сторонам каменной дорожки к дому, хотя ветви их сейчас были голы, стылы и припорошены недавно выпавшим снегом.
Я показалась себе вдруг менее реальной, чем мои воспоминания о пухлой девочке, носившейся взад-вперед по этой дорожке, менее реальной, чем воспоминания о девушке, которая старалась идти здесь как можно степеннее, чтобы скрыть, до чего сильно бьется у нее сердце рядом с молодым человеком по имени Роджер.
Отец открыл мне сам. Ну конечно. Одиннадцать вечера. К этому времени и служанка, и экономка уже в постели. Я поцеловала отца, задержав дыхание, чтобы скрыть запах только что выкуренной в такси сигареты.
– Ты хорошо выглядишь, моя дорогая.
– Ты тоже, папа. Как себя чувствуешь?
На самом деле он выглядел ужасающе хрупким и усталым. Мы церемонно поговорили чуть-чуть о «Выдающихся викторианцах» Литтона Стрейчи[15], сойдясь во мнении, что современные биографы не утруждаются длительным изучением материала и пишут книги со скоростью женских романов. Затем отец объявил мне, что экономка Нелли предупредила: пока со мной не увидится, заснуть спокойно не сможет. Я направилась к ней вверх по изогнутой лестнице. С перил ее было очень весело скатываться, пока мне не исполнилось пятнадцать. Тогда в первый раз я от кого-то услышала, что становлюсь красивой, и стала вести себя с достоинством.
Отца я оставила за чтением книги Уильяма Дж. Моргана[16] «Попросту Элис». Его волновало, что написан был этот роман человеком почти семидесятилетним, ибо сам он тоже давно планировал написать роман, когда врачебные дела оставят ему для этого достаточно времени. Папа уже перешагнул семидесятилетний рубеж.
Умываясь и освежаясь, перед тем как пойти к экономке, я размышляла о том, что, родившись девочкой, принесла отцу большое разочарование. Он никогда не воспринимал меня личностью столь же полноценной, как двух своих жен, портреты которых висели в его длинной гостиной. Ему чего-то во мне не хватало.
Детство его и молодость пришлись на иное время. В день окончания медицинского колледжа местный профессор напутствовал молодых докторов не отвлекаться от главной задачи на всякие мелочи, иллюстрируя свою речь пагубными, по его мнению, примерами врачей, сошедших с ума из-за каких-то штучек под названием «микробы».
Года три спустя после этого отец и другие молодые врачи Бостона, еще очень бедные, скинулись из своих средств, чтобы из Филадельфии к ним приехал с лекциями как раз один из таких сумасшедших и прочел курс, посвященный бактериям.
Человек в жизни проходит через многое. Отец прошел через годы молодости, когда богами его поколения были Дарвин и Гексли. Прошел сквозь великую страсть к своей первой жене, которая умерла молодой. Прошел сквозь счастливый брак со второй, моей матерью, воспринимая ее, возможно, не только как жену, но и как чудесную взрослую дочь. Прошел сквозь медицинскую практику, достиг в ней успеха, состарился и, устав, принимал теперь бесплатно лишь тех пациентов, которые, в силу своей обездоленности, не могли найти ему замену. Было бы неблагоразумно рассчитывать, что в его жизни останется место на интерес к дочери, относящейся к поколению, которое, отвернувшись от идеала «Живи во имя служения человечеству», исповедует принцип «Успей насладиться доро́гой жизни, пока конец ее не разочаровал».
Он был вежлив со мной и сожалел о крушении моего брака, но с отстраненностью человека, отнесенного на расстояние в семьдесят очень насыщенно прожитых лет, откуда любое событие представлялось ему не особо существенным, кроме одной проблемы: «А что будет после смерти?..» Она-то и поглощала его теперь все сильнее, поскольку за всю столь насыщенную событиями жизнь ему было недосуг об этом задуматься.
Помню, как в моем детстве он, еще сравнительно молодой и энергичный, говорил иногда моей матери – красивой, юной, изящной, изысканно модно одетой, веселой и исчезнувшей, когда мне еще не исполнилось и двенадцати: «Отведи ребенка в церковь. Религия – большое утешение для женщин; оно и взрослой ей окажется необходимо».
Предостережение это смутно мне помнилось вместе со снисходительным смехом мамы, запахом ее духов «О де Виолет» и светом, струящимся сквозь цветные витражи церковных окон, – до того прекрасным, что даже смягчал для меня суровость голоса проповедника.
Теперь отец принялся меня вежливо уговаривать вернуться домой. Я знала: мое присутствие в отчей обители, темп жизни которой медленен, как его старческие шаги, будет его раздражать. И знала, что он сам это знает, но считает своим долгом уговорить меня. Но я не могла уже возвратиться сюда. Во всяком случае, до того, как устану и постарею настолько, что сумею жить одними воспоминаниями.
Я постучала в дверь экономки. Ее звали Нелли. Она стала работать у нас кухаркой – тридцать восемь лет назад. В тот самый год, когда моя мама вышла за отца замуж. Путь Нелли к нам пролег из канадского захолустья с двумя транзитными остановками. Сперва на три года в немецкой семье, затем на четыре – во французской, где она научилась готовить сложные соусы и прониклась нетерпимостью к чужим (то есть не к канадско-ирландским) взглядам на жизнь.
Говорят, пришла она к нам красивой стройной розовощекой девушкой, но на моей памяти всегда весила не меньше ста восьмидесяти фунтов. Через пять лет после ее появления в помощь ей наняли служанку, тоже по имени Нелли, после чего они стали у нас называться Большая Нелли и Маленькая Нелли. Они никогда не ладили. Мама моя уверяла, что они привыкнут друг к другу. Но они не привыкли за все тридцать четыре года.
Несколько месяцев назад (отец сообщил мне об этом письмом) Маленькая Нелли решила уйти на покой и переехала к кузену в Брейнтри, однако через четыре дня отставки стала наведываться выпить чаю с Большой Нелли, хотя они не могли и часа провести вдвоем мирно. За чаепитиями Маленькая Нелли рассказывала Большой Нелли, что в Брейнтри, провинциальном городке близ Бостона, ужасно скучно и «пастор тамошний совсем не похож на нашего священника дома». Еще неделю спустя Большая Нелли отправилась для серьезного разговора к моему отцу.
– Доктор, – сказала она, – думаю, вышло бы славно, если бы вы попросили бедняжку вернуться. Она выглядит очень плохо. Уверена: ее там недокармливают.
Отец попросил Маленькую Нелли вернуться. Она тотчас же просьбу его выполнила, и через шесть часов они уже бурно ссорились с Большой Нелли по поводу недостаточно тщательно вытертых тарелок.
Слова, которые Большая Нелли использовала, разговаривая с отцом, были безупречно пристойны, но в иных случаях ее речь отличалась куда большей красочностью. Я это прекрасно знала, потому что при мне, существе, появившемся в доме позже нее, она в выражениях особенно не стеснялась.
Я постучала в дверь. Кратко, но очень трогательно выразив радость, которую доставила ей наша встреча, Большая Нелли решительно подвела итог уходу и возвращению Маленькой Нелли.
– Знаешь, – сказала она, – этот черт, проклятие мое, сперва вроде слинял с глаз долой, но теперь снова тут как тут.
Лежа в кровати – огромной латунной кровати, которую выпросила у моей матери тридцать лет назад, когда такие уже вышли из моды, – она распорядилась насчет ужина. («Просто что-нибудь легонькое и вкусное».) Маленькая Нелли принесла и устроила на ее больших коленях поднос с половиной утенка, пинтой яблочного пюре, самолично сделанного Большой Нелли (с корицей и лимонной цедрой), начинкой из устриц (набивать уток устрицами – тоже коронный трюк Большой Нелли, приносящий великолепный результат), четвертью буханки орехового хлеба, двумя бутылками домашнего пива и большим куском яблочного пирога.
Большая Нелли принялась мне рассказывать про свой ревматизм, который ее совсем замучил. «Доктор» даже собрался ей прописать диету, но она боялась потерять силу, которая требуется для пригляда за ним. Я, по ее суждению, стала слишком худой, поэтому мне следовало хоть на время остаться здесь и поесть нормальной человеческой пищи. Смущаясь, она осведомилась о Питере:
– Одолел ли он свою дурь? Нет ли признаков, что желает вернуться как настоящий христианин к своей красавице-жене?
Я как будто возвратилась в подростковые годы, когда она принималась выведывать подоплеку моей очередной проказы, чтобы после во всеоружии встать на мою защиту и отвести кару моей незамужней тети, твердо уверенной, что «баловство для детей губительно».
Не желая меня расстраивать из-за Питера, она перевела разговор на другое:
– Можешь выкурить, если хочется, здесь сигарету. Я так понимаю, курение не большой порок, а простая глупость, которую ты подцепила от мужа.
Она отставила в сторону поднос.
Я, закурив, начала расхаживать по комнате. Единственным украшением стен здесь были фотографии и дагеротипы. Один из снимков запечатлел брата Большой Нелли вместе с ее возлюбленным, снятых пятьдесят лет назад, после того как они поступили на военную службу. В Канаде тогда жизнь была очень трудная. И брату, и возлюбленному Большой Нелли оказалось не суждено вернуться с какой-то ныне забытой пограничной стычки в колониях ее величества. Дагеротип сильно выцвел. Оба молодых человека выглядели какими-то одеревеневшими. Было видно, насколько скованно они себя чувствуют в этой старинной военной форме.
Нелли, похоже, «осталась верна памяти». Отец раньше, пока Большая Нелли была еще молода, не сомневался, что она, так любящая детей, обязательно выйдет замуж. Но она каждую первую пятницу месяца уже сорок лет ходила к причастию и молилась за упокой душ брата и своего возлюбленного. И я в детстве часто слышала от нее, как желанен для нее будет миг свидания с ними в раю.
Помимо этого дагеротипа висели у нее фотографии матери и отца, других их детей, которые умерли, и не меньше восьми моих изображений в разных позах и в разном возрасте, потому что я была «последним ее ребенком», «ее малышкой».
Приметив вдруг снимок, который раньше не видела, я пригляделась к нему. Мать и младенец. А точнее, мы с Патриком. У меня вид довольно обескураженный, а он такой милый. Я забыла, что мы снимались.
Это Нелли удалось меня уговорить пойти сделать фото с двухмесячным Патриком. Образцы фотографии нам прислали, уже когда Патрик умер, и я их не посмотрела. Не хотела смотреть.
Старческий голос Нелли стал нежен:
– Не возражаешь, милая, что я себе их оставила? Нашла образцы, и мне их доделали. Такой красивый был мальчик.
Выкинув сигарету, я попыталась обрести голос.
– Все в порядке, – ответила я. – Какое прелестное на нем платьице.
– Ему сейчас было бы два года и два месяца, – сказала она.
Не младенец, а просто картинка. С пушком на голове. Улыбающийся беззубым ртом. Кисти рук квадратные и невероятно маленькие. А глаза огромные. И отчетливо видно на фотографии, какие длинные у него ресницы.
Я продолжала смотреть на него. Целый год после смерти Патрика разглядывала на улице всех младенцев в колясках. Большинство из них были толстые и здоровые, но ни у кого не было таких ресниц. Я давным-давно перестала разглядывать чужих младенцев.
– Нелли, – сказала я, – двухлетние дети уже могут ходить и говорить. О чем они говорят?
– Конечно, они могут говорить, – ответила она. – Помнишь, я научила тебя стиху из книжки, чтобы ты прочла его маме, когда она вернется из путешествия? Это был отрывок из стихотворения Лонгфелло «Крушение „Геспера“». А тебе только два с чутком было. И ты не понимала оттуда ни слова. Но так хорошо все выговаривала.
Я не отрывала глаз от снимка. Знать бы тебе, девушка, что обескураженности твоей долго не продлиться. Скоро ребенок твой не будет никому доставлять проблем.
Мальчик в абсурдно длинном платьице. Из-под подола едва видны пальчики ног, и то если только как следует приглядеться. Имя его было Патрик. Такой теплый, когда держишь его на руках.
Горе утраты… Я кое-как в результате с ним справилась. Справилась, но почти забыла, каким он был. И вот теперь… Плача, я села на край широкой латунной кровати. Прижалась к хлопку чистой, пахнущей свежестью ночной рубашки Нелли.
Она погладила меня по голове загрубелыми старческими руками.
– Тебе не нужно из-за него горевать, моя девочка, – сказала она. – Он маленький ангел в раю. Я часто думаю, как твоя мама там в его компании радуется. Вот продолжал бы он здесь расти и, возможно, принес бы тебе разочарование, а под Божьим приглядом ему безопасно. Придет время, и ты с Божьей помощью снова встретишься уж навечно с Патриком в раю.
Нелли произнесла это жизнерадостно. Рай для нее был столь же реален, как для меня работа в рекламном агентстве.
Прикосновение ее добрых рук мало-помалу меня успокаивало.
Как мне хотелось бы, чтобы и для меня рай был столь же реален. Я задумалась, почему для меня и моих знакомых сверстников это не так. Люди викторианской эпохи уповали на Бога, и следующее поколение тоже. Мое поколение отбросили от веры грохот орудий и близость смерти. Нас охватила жажда как можно больше успеть за краткий миг молодости. Жить быстро, стараясь не упустить ни одной возможности, пока внезапная гибель или старость не положат всему конец. Спешка заглушила для нас шепот ангелов. Возможно, по этой или еще по какой-то иной причине мы перестали уповать на Небеса, и теперь нам самостоятельно приходится справляться со всем, что встает у нас на пути, уж кто как сумеет.
Нелли снова удалось переменить тему.
– Патрисия, посоветуй мне. Я тут сделала кое-что нехорошее.
Она иногда упорно выпрашивала у моего отца мадеру из его запасов, чтобы сделать с ней соус по собственному рецепту. Бо́льших грехов за ней до сих пор не водилось.
– В чем дело, Нелли?
– Я взяла бумаги для получения гражданства.
Не видя в этом ничего плохого, я тем не менее удивилась. Отец годами убеждал Нелли принять американское гражданство. Она прожила в Соединенных Штатах бо́льшую часть жизни и даже недвижимостью обзавелась здесь на свои сбережения. Ответ у нее, однако, раньше всегда был один: «Отказаться от клятвы верности короне, за которую жизнь сложил мой брат? Никогда!»
– Как ты решилась, Нелли?
Она потянулась к ящику комода и открыла его. Внутри лежали деньги, четки, молитвенник и фотографии ее канадских племянниц. Порывшись среди всего этого, она извлекла на свет вырезанный из газеты снимок Ала Смита[17], выходящего из кафедрального собора после венчания дочери. Нелли показала мне фотографию.
– Вот, – сказала она. – Разве не добродетельный муж и отец? Доктор говорит, что в следующем году этот Ал на президента пойдет баллотироваться. Потому и поторопилась с американским гражданством. Теперь право имею голосовать за него. Он выглядит таким честным христианином, что, по-моему, я должна.
Она вздохнула.
– Чувствую себя ужасно. Кажется, будто отшвырнула прочь преданность своему брату и его другу с вон той фотографии. Ушли они от меня теперь далеко-далеко. Это же надо дожить до такого. Отказаться от верности короне. Знаешь, Патрисия, будь жива старая королева, никогда бы такого не сделала.
– Нелли, Нелли, – сказала я. – Давай назовем это так: «Смерть королевы Виктории принесла Алу Смиту еще один голос».
Она не совсем поняла меня, но улыбнулась.
– Ты посмеиваешься надо мной, девочка, а мне это решение очень трудно далось. Иди-ка в постель да хорошенько выспись. Утром пришлю тебе Маленькую Нелли с завтраком.
Выходные за разговорами с отцом о политиках Массачусетса и его проблемах с недвижимостью, приносившей ему доход, от которого он теперь, постарев и оставив врачебную практику, целиком зависел.
Выходные за чересчур многочисленными и частыми дегустациями сложных вкуснейших блюд, которыми пичкала меня Нелли, кажется вознамерившаяся приготовить все, что я обожала в юные годы.
Субботним вечером (для Нелли он был выходным) я уселась возле окна гостиной с «Ярмаркой Тщеславия». (С романом Теккерея, а не модным журналом Конде Наста, носившим то же название.) Читая, я пила чай и наблюдала, как за окном постепенно темнеет. Из окна открывался вид на склон Милтон-Хилл, на покрытую льдом реку внизу и закат, который отблескивал в ней сквозь дымку тумана.
Роджер учил меня кататься на коньках по льду этой реки. Когда это было? Целую жизнь назад или позавчера? Определить было невозможно. Я задумалась о Небесах, в которые так твердо верила Нелли. Попыталась себе представить Роджера, который стремится стать государственным деятелем какой-то другой страны по ту сторону этого зимнего неба. Возможно, так все и есть на самом деле. И возможно, это покажется мне еще более реальным, если я доживу до глубокой старости.
Но куда раньше глубокой старости настало время вернуться в Нью-Йорк и к рекламе.
Такси стоит у дверей, я прощаюсь с отцом (он недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы меня проводить на вокзал) и с Нелли. Она со слезами в глазах уговаривает меня почаще писать отцу. Мне страшно не хочется с ним расставаться.
Семья – это незнакомцы, которые хорошо нас знали, когда мы были детьми.
В такси я, закурив, пыталась сообразить, стыкуется ли возвращение Люсии из Портленда с моим пятичасовым поездом до Нью-Йорка.