Сэм подарил Люсии на день рождения ортофонический фонограф. «Рапсодия в стиле блюз» Гершвина была единственной пластинкой, которую мы проигрывали на нем, почти каждый час ставя снова и снова, когда находились дома.

– Эта музыка созвучна Нью-Йорку, – сказала Люсия. – Нью-Йорку, который мы знаем. Веселье, свет, никчемность, тщета, гламур сочетаются в ней с таким же изыском, как ингредиенты в блинчиках сюзетт.

Я сказала:

– Мне в этих звуках видятся небоскребы, Гарлем, плывущие океанские лайнеры и слышатся крики мальчиков – продавцов газет: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!»

– А меня будто уносит вновь к моим двадцати годам, и мне кажется, будто я только еще познаю, пораженная, этот город. Поставь-ка, пожалуйста, снова.

Семь часов утра. Крик снизу Люсии:

– Пет, как прошел вчерашний вечер? Удачно? Я принесла еду! Грейпфрут и яйца. Спускайся! Позавтракаем вместе. Покажу тебе кое-что впечатляющее!

– Хорошо. Но не слишком ли рано, Люсия?

Я встала. Во рту горький привкус от чересчур большого количества выкуренных вчера вечером сигарет. Впрочем, минут пятнадцать спустя (гимнастика, душ) уже себя чувствую шелково-гладкой и свежей. Бодро гляжу в окно. Рассвет за ним по-февральски едва занимается.

Надела тускло-зеленое платье из джерси, бежевые чулки и коричневые туфли из крокодиловой кожи. Бежевую шляпку чуть набекрень – пониже с правой стороны и повыше с левой. Бежево-зеленый платок на шею. Деньги, косметику и носовой платок зеленого цвета положила в сумочку из такой же крокодиловой кожи. Достала свежие замшевые перчатки и вместе с пальто и сумочкой захватила их с собой вниз.

Люсия выглядела очень красивой примерно в такой же одежде.

– Чтобы кофейный столик не занимать, поставила твой грейпфрут на каминную полку, – сказала она. – Съешь его, пока я вожусь с яйцами.

– Зачем ты меня разбудила на целый час раньше обычного? – спросила я.

– Проснулась рано, и у меня возникло желание поболтать.

– Сомневаюсь, что только поэтому. – Я зевнула.

– Ладно. Тогда посмотри. – На пальце у нее сияло великолепное новое кольцо с изумрудом.

– Боже! – воскликнула я. – Ты все-таки собралась замуж за Сэма.

Мы обе рассмеялись.

– Хорошенькое поздравление, Пет.

Я, чувствуя себя несколько виноватой, сказала, что Сэм потрясающий человек.

– Под этим тобой подразумевается, – ответила мне Люсия, – что ему сорок пять и от стройности его отделяют пятьдесят лишних фунтов. Но меня эти оба фактора радуют. Видишь ли, если мне повезет, то я стану Последней Женщиной в его жизни. Будь я, например, профессиональным борцом, предпочла бы попытать счастья в финальной схватке за звание чемпиона, а не чтобы меня всю карьеру мутузили на отборочных соревнованиях. Ты когда-нибудь слышала про пятнадцать золотых монет? Это из области философии.

– Просвети меня.

– Каждой привлекательной женщине как бы дано пятнадцать золотых монет. Она может их как угодно тратить, по одной каждый год в промежутке между двадцатью и тридцатью пятью. Профукала понапрасну первые десять или двенадцать, еще не беда. Но остаток просто обязана инвестировать во что-нибудь очень надежное, с чем будешь обеспечена всю дальнейшую жизнь.

– Кто тебе рассказал про эти монеты?

– Женщина, которая моет мне голову. Она раньше была моделью для журнальных обложек.

– Ты могла бы выйти замуж за кого-то помоложе и повеселее, чем Сэм, – сказала я.

– Не хочу. Говорю же: хочу стать Последней Женщиной в чьей-то жизни.

– А тебе понравится постоянно слушать про новые мировые торговые рынки и про то, сколько нефти предполагается найти в Китае за ближайшие десять лет?

Люсия просияла:

– Я обожаю это. Мне тридцать лет, и последние пять прошли у меня в обсуждении новых книг, новых спектаклей, модных фасонов и состязаниях в остроумии… Не хочу больше никогда до самой смерти слышать ни одной остроты! Я обожаю разговоры про блестящее будущее Южной Америки, а также про курс мировых валют. Правда, мне пока не очень ясно, как и на что он влияет, но с этим я потом разберусь.

– Боже, Люсия, ты полагаешь, что станешь счастливой?

– Счастливой, устроенной и защищенной, как моя бабушка. И Сэма планирую тоже сделать счастливым. Я вышла бы за него замуж, даже если бы он был относительно беден.

– А как насчет того, что тебе придется с ним спать?

– Лучше всю оставшуюся жизнь спать с ним и чувствовать его доброту, благодушие, честность, чем ради редких золотых моментов в постели мириться с эгоизмом, тщеславием и ранящими мне сердце периодическими, словно бы невзначай, изменами самого привлекательного мужчины на свете.

– А детей ты, Люсия, хочешь?

– Да, если он захочет. Я ведь уже перестану быть одной из женщин, которые сами себя обеспечивают и вправе жить так, как нравится им самим. Выпей еще кофе, Пет.

– Ох, как же я буду скучать по тебе. – Я вздохнула. – По-моему, ты должна все-таки выйти замуж за кого-то такого, по кому с ума сходишь.

– Мы сможем часто видеться, дорогая. Хоть каждые выходные приезжай ко мне на Лонг-Айленд… Однажды я уже вышла замуж за человека, по которому сходила с ума… Хочешь, найду и тебе милого банкира помоложе и постройнее, чем Сэм?

– Не хочу. Не хочу больше выходить замуж.

– У тебя будет совсем другое настроение после того, как развод твой в следующем месяце завершится, – сказала Люсия. – Беги на работу. У меня сегодня назначена встреча вне офиса, так что пока могу не спешить.

Я надела пальто.

– Люсия, а Сэм – действительно то, чего ты хочешь?

– Не совсем то, чего я хотела раньше, но гораздо больше того, на что могу рассчитывать теперь.

Половина девятого.

Мое такси стоит в пробке. Я закурила. Последнее время мне все без конца говорят: «После развода у тебя будет совсем другое настроение. Ты почувствуешь себя лучше». Ну прямо как: «Ты будешь чувствовать себя лучше, после того как тебе удалят миндалины». Или: «После того как родишь». Или: «После того как поешь».

Мне стало интересно, не говорят ли доктора очень старым людям, что они почувствуют себя гораздо лучше, после того как умрут?

Приговоренная к разводу с Питером, потому что иск уже подан и аванс адвокату уплачен, я сама представляла себе, хочу ли действительно развестись, не более четко, чем фасоны пальто, которые будут модны в тысяча девятьсот сороковом году.

Если бы я продержалась еще шесть месяцев или шесть лет, вернулся бы ко мне Питер? Рада бы я оказалась тогда принять его или нет?

Светофор переключился. Я велела водителю поспешить.

Одиннадцать часов.

Дверь моего кабинета открыла амбициозная девушка-копирайтер, которой, возможно, когда-то достанется моя теперешняя должность.

– У нас сегодня тихо, – сказала она.

– Да, слава богу.

– Я хотела тебя пригласить на обед, – сообщила она. – Видишь ли, ты меня старше, и замужем, и уже успешная деловая женщина. Мне нужно с тобой посоветоваться.

Ну да, мне двадцать пять, а ей, должно быть, двадцать один. Мне самой казалось, что двадцать пять довольно солидный возраст – за четыре года до того, как его достигла.

– Извини, пообедать с тобой не смогу. У меня назначена встреча с менеджером по продаже женской одежды. Но мы можем поговорить прямо сейчас. Садись и рассказывай, что там у тебя.

Она молчала и как-то сжалась, явно испытывая замешательство.

– Ты очень неплохо работаешь последнее время, как раз собиралась тебе сказать.

– Дело в другом, хотя все равно большое спасибо. Я хочу выйти замуж.

– Замечательно. Могу договориться, чтобы тебе дали отпуск, когда он тебе понадобится.

– Он мне понадобится. Жених настаивает на моем уходе с работы. Не хочет, чтобы жена работала. Денег его нам пока будет маловато, но потом он начнет получать все больше и больше. – Она замолчала.

– Словом, вечная проблема: карьера или замужество?

– Да.

– И сколько же ему лет?

– Он на шесть месяцев старше меня. Ему двадцать два.

– Он тебе очень дорог?

Ее огромные голубые глаза заблестели от слез.

– Я ужасно его люблю, – сказала она.

Воодушевление, вдруг меня охватившее, удивило меня саму.

– Выходи за него, моя милая девочка. Если тебе когда-нибудь снова потребуется работа, ты ее найдешь. И только дай знать, если я чем-то смогу помочь. Например, навести на людей, которые продадут мебель. Расскажи мне еще про своего жениха.

Она говорила и говорила. Сказала, что через две недели уволится. Ей не нужен был мой совет. Она и без него вышла бы замуж, хотя перед ней открывались перспективы успешной и долгой работы в рекламе.

Вместо этого она, вероятно, станет вечерами накануне тех дней, когда мужу платят жалованье, есть на ужин консервированную фасоль или что-то подобное. Полагаю, именно так.

А мне придется теперь искать кого-нибудь на замену. Я задумалась: верю ли еще сама тому, что ей говорила? Той сыгранной с помощью слов рапсодии под названием «Не упускай же свою любовь»… Да, в момент, когда говорила, была расположена верить.

Пять часов. Звонит телефон.

– Пет, это Натаниэль. У меня праздник. Ты с кем-нибудь ужинаешь сегодня?

– Да. Но хотелось бы по-быстрому отпраздновать вместе с тобой.

– Тогда встречу тебя у бокового входа в пять тридцать.

Конец дня. Руки и шея вымыты. Кольдкрем на лицо. Помада. Румяна. Пудра.

Нат ждал у бокового выхода.

– Привет, моя девочка. Чудно выглядишь. Мой старик вдруг повысил мне жалованье. Расщедрился, наварив на прошлой неделе двести тысяч долларов. Теперь мой недельный оклад возрос с пятидесяти до шестидесяти долларов. Пошли пить коктейли.

Бар «Джакомо». Коктейли «клевер-клуб», холодные, как мороженое, и розовые, как бальзам для ногтей.

– Нат, где ты пропадал два последних дня?

– Ах, ты же еще не знаешь. Так разволновался из-за повышения, что забыл тебе рассказать. Мне выпала возможность кое-куда съездить. Самое длинное путешествие с тех пор, как внезапно погиб мой брат. В Филадельфию. Папа строит там банк.

Он выглядел вымотанным и унылым.

– Прекрасная новость насчет повышения, Нат. Когда-нибудь ты отправишься в настоящие путешествия. Увидишь все прекрасные картины на свете.

– Да-да. Когда-нибудь. Годам к пятидесяти, когда зрение у меня так ухудшится, что не смогу разглядеть ничего меньше фрески размером двенадцать на двадцать футов.

Мне стало жаль его. Целых семь лет он расплачивался за брата, убывшего моментально и весело на тот свет при помощи алкоголя и девушки-танцовщицы. Но ведь в конце-то концов всем нам приходится так или иначе гасить чужие счета. Потом на деньги, оставленные родителем, он действительно поездит по разным странам и насладится всем, о чем мечтал.

– Милый… Если хочешь, я отменю свой ужин, и мы покатаемся на такси, пока ты не почувствуешь себя лучше.

– Не надо, Пет. Но ты замечательная. Всегда так жизнерадостна. У тебя был сегодня тяжелый день?

– Нет. Просто посоветовала одной девушке выбрать любовь вместо карьеры в рекламе и выйти замуж за человека, который получает пятьдесят долларов в неделю.

– Ты отчаянная девушка и сама должна выйти замуж; только, конечно, за того, кто получает не меньше пятидесяти долларов в час. Для иных у тебя вкус слишком утонченный, ты любишь хорошо одеваться.

– Каким ты стал проницательным, Натаниэль.

– Ну, я же люблю разглядывать картины, поэтому обращаю внимание и на тебя.

Комплименты Натаниэля всегда приводили меня в смущение. Они у него получались такие серьезные.

Я рассказала ему про дочку фермера и ее бабушку. И еще рассказала, что Люсия всерьез собирается замуж за Сэма. А под конец назвала Натаниэля ярким часом в расписании дня любой женщины, вслед за чем объявила, что мне пора домой переодеваться к ужину, так как ужинать мне предстоит с Хорасом.

Натаниэль впечатлился.

– Это же величайший портретист Америки, Пет. Он что, будет тебя писать? Тогда одолжу денег у доктора. Мне непременно хочется твой портрет.

– Сомневаюсь, что он будет меня писать. У него явно еще не завершился роман с той испанкой.

Я тут же пожалела о так быстро выпитых четырех коктейлях. Они слишком мне развязали язык, а Натаниэль терпеть не мог, когда про людей, чьими работами он восхищался, рассказывают интимные подробности.

– У него бесподобное чувство цвета, Патрисия.

Я поговорила с ним о цвете, картинах, небе, зданиях, после чего он поспешил домой, к молчаливому ужину с отцом, счастливо вдохновленный замыслом превратить Нью-Йорк в самый полноцветный город на свете.

Я встретила Люсию. Она собиралась спуститься, когда я поднималась наверх. На ней были белое с золотом платье и накидка с белым песцом вместо воротника.

– Люсия, выглядишь божественно. Это в честь твоего нареченного?

– Да, дорогая. В честь него, его брата из Чикаго и ужина в «Ритце».

– А я и не знала, что у Сэма есть брат из Чикаго.

– У брата четверо детей, дорогая, и здоровая жена. В свете скорогрядущих дней твоей независимости он тебе бесполезен.

– Мне никого и не надо. Говорила уже.

– Насчет этого мы еще поглядим, Пет. Кстати, о мужчинах, за которых ты не собираешься замуж… У Кеннета есть ключ от твоей части квартиры?

– Да, забыла тебе сказать. Я какое-то время назад дала ему ключ на тот случай, если задержусь и не попаду к назначенному часу домой, когда он должен зайти, чтобы мы потом вместе поехали в Гарлем.

– Ах, значит, вот почему он целый час просовывал свою когда-то прекрасную голову ко мне в дверь и требовал тебя. Он сильно пьян. Бедный Кен. Выглядит как Вечный Жид в нордическом обличии. Он, правда, ушел некоторое время назад. Я слышала, как он свалился с лестницы. Ты с ним собираешься ужинать?

– Нет, с Хорасом.

– Еще один самопровозглашенный Великий Любовник Нью-Йорка. Ты их будто коллекционируешь. Захотелось, чтобы он твой портрет написал? Только учти: он пишет их только… после. Дескать, без предварительного изучения анатомии невозможно. Все нормально, если это тебя развлекает. Но по-моему, ты в последнее время особенно не искала приключений. Я права?

Она уселась в нише на лестничной площадке, где, полагаю, до реконструкции стояла скульптура какого-нибудь святого, или зиждился на постаменте бюст знаменитого государственного деятеля, или ласкало взор проходящих мимо какое-нибудь скульптурное воплощение чистоты помыслов и девственности.

– Пет, у меня еще есть минутка поговорить. Ты очень несчастна из-за развода с Питером?

– Я стараюсь об этом не думать. И действительно, как ты говоришь, не искала приключений. Они не идут мне на пользу. Раньше я надеялась, что таким простым способом помогу себе поскорее забыть о Питере, но не сработало. Видимо, я отношусь к женщинам иного склада.

– Ну и пусть. Мне тоже до женщин подобного склада не удалось дотянуться. Вот выйду замуж, тогда у меня будет полно свободного времени, и я найду тебе мужа. А пока повеселись с Великим Любовником, Пет. И, Пет… Он не только Великий, но к тому же изрядно старый.

Она начала спускаться по лестнице. Голос ее струился шлейфом за ней вместе с запахом духов.

– Великие Любовники. Мужчины, познавшие сотни женщин. Они бахвалятся этим. Но в действительности похожи на человека, который, решив освоить все инструменты оркестра, взял только по одному уроку на каждом.

Я крикнула вниз:

– Люсия, а что сталось с этим человеком?

Она прижалась лицом к перилам внизу:

– Он не смог сыграть ни на одном из них даже простенькую мелодию, Пет.

Восемь вечера.

Хорас столь же высок ростом, сколь и статен. Встретились мы в его мастерской, как он и просил. Я хотела посмотреть его последние работы. И самой было интересно, и Натаниэль потом о них с удовольствием послушает.

Прежде чем я появилась, Хорас успел уполовинить содержимое шейкера с мартини. Поцеловав мне руку и налив мне мартини в высокий стакан, он принялся говорить. Восхитился моим платьем. (Я надела платье из сапфирово-синей тафты. «Живописное платье». Не то чтобы желая вдохновить Хораса на создание моего портрета, а скорее на всякий случай. Всякое ведь может случиться.)

Если бы все сошлось, портрет оказался бы в какой-нибудь галерее, куда мог заглянуть Пит, когда состарится. Зайдет, посмотрит, и в памяти у него возродятся воспоминания, как потрясающе я когда-то выглядела. (Красивая выходила история, но достоверность ее не получалось «продать» даже самой себе. Если Пит и вспомнит про меня, то лишь как об одной из ошибок своей молодости.)

Хорас был занимателен. Поцелуями и кистью он проложил себе длинный путь из Сохо до Манилы. Теперь он принялся с удовольствием вспоминать о созданных на этом пути картинах и покоренных леди, причем рассказы его оказывались почти столь же красочны, как его работы, и, возможно, гораздо занимательнее тех леди.

Он рассказал мне про женщину, которая «вызвала» его из Сент-Луиса в Гонолулу с целью зачать сына. Дитя оказалось, однако, дочерью, да и появилось на свет всего лишь через шесть месяцев после того, как Хорас добрался до Гонолулу, что, впрочем, не снизило романтический пафос дальнейшей части этой истории.

Когда за ней последовал монолог о бесценности огромного багажа знаний, которые молодые умные женщины способны приобрести, вступив в связь с умудренными годами и опытом мужчинами, я, тихо вздохнув, поняла: он видит во мне украшение не художественной галереи, а собственной спальни, и Питеру придется обойтись фотографией, если, конечно, у него осталась хотя бы одна.

На тот момент отступление мне давалось легко. С мужчинами, одержимыми красотой, это особенных трудностей не представляет. Просто наберись скромности и дай себе ясный отчет, что не идешь для них ни в какое сравнение с красотой заката или изящно сработанного изделия из керамики…

У Хораса в мастерской стоял очень изящный комодик из клена. На низких ножках, с ящичками. Изящнее комодов никогда прежде не видела. Его пропорции восхищали. А патина представлялась мне совершенным сочетанием бархатной мягкости с атласным блеском, которому уступает любая ткань.

Я принялась восторгаться комодом, стараясь при этом блеснуть интеллектом. Хорас все чаще посматривал на него и наконец, покоренный, начал оглаживать кленовую поверхность с тем же вниманием, каким за десять минут до этого одаривал мои плечи.

Когда он полностью сосредоточился на комоде, я объявила, что ужасно голодна. Манерами он обладал хорошими, поэтому тут же заторопился со мной в ресторан, чуть задержавшись по дороге, чтобы выругаться при виде незавершенного портрета своей испанской девушки.

Час ночи.

До сих пор я прекрасно проводила время. Как-никак Хорас был гением, а их встречалось не так уж много среди моих знакомых-полузнаменитостей. Он проговорил пять часов подряд, исключая моменты, когда прерывался на поглощение ужина и напитков в объеме, достойном Гаргантюа. Речь шла о живописи и женщинах. Об искусстве и женщинах, которые созданы для утешения мужчин. Я старалась побольше запомнить для Ната, но от усталости едва держала голову. Хорас, старше меня лет на тридцать, оказался раза в четыре более энергичным.

Я понадеялась, что, еще раз поев, он остаток ночи просто мирно проспит, поэтому прикинулась, будто до смерти хочу выпить кофе, и решительно зашла по дороге к моему дому в «Чайлдс». Следовало всеми силами помешать Хорасу добраться до моей квартиры бодрым и полным сил. Иначе, если Люсии на месте не окажется, чтобы прийти мне на помощь, – а она ведь, возможно, только к утру вернется, – плохи будут мои дела… Я заказала омлет, кексы и пирог с тыквой. Он все это умял без заметных последствий.

Десять человек мне кивнули, но никто из них к нам не присоединился. Хорас тем временем обнаружил у меня «роскошные формы».

Прежде таких открытий по своему поводу я не удостаивалась, и оценка Хораса у меня вызвала большие сомнения. Вес мой всего сто пять фунтов[20]. По любым стандартам совсем не «роскошные формы».

Я огляделась вокруг, но увы: в «Чайлдсе» не было ничего похожего на кленовый комод – ни одного предмета, на который Хорас мог бы переключиться. Я позволила ему вызвать такси, но через пять минут после того, как мы в него сели, выяснилось, что это ничем не лучше, чем если бы Хорас сразу очутился у меня дома. И я сказала:

– Поедем домой.

Два часа ночи.

Хорас расплачивался с таксистом. Я ждала. Воздух чистой холодной свежестью обдувал мне лицо, а высоко-высоко над моей головой зимняя луна, казавшаяся такой далекой и отстраненной, светила на темные серые здания, пустую серую улицу, на Хораса, таксиста, меня. И мне вдруг подумалось, что нет места для жизни прекраснее Нью-Йорка вне зависимости от случившегося со мной за время, которое я в нем прожила. Чувство это, очень умиротворяющее, стало порой меня посещать после того, как я перестала искать утешения у людей.

Хорас энергично взбегал за мной вверх по ступенькам. С каждым новым шагом к своей квартире я ощущала себя все хуже. Мне совсем не хотелось, чтобы он у меня оставался, но, так как веской причины его выпроводить не придумывалось, пришлось смириться. Отперев дверь, я торопливо уселась в небольшое кресло, чтобы он был вынужден сесть один на кушетку, и закурила, мечтая очутиться где-нибудь очень далеко и заснуть там на месяц.

Я ждала, когда он начнет осуществлять свой план.

– Юная леди, – сказал он. (Возможно, к этому времени он дошел до той стадии опьянения, когда забываются имена.) – Встретив тебя, я сразу заключил исходя из правильной формы твоей головы, что ты умна.

Я ухмыльнулась. Похоже, он собирался оригинальничать. Собственно, ничего иного мне ожидать и не следовало.

– Однако на самом деле ты неумна. Иначе оценила бы гораздо выше восторженное внимание человека, подобного мне, который славится как знаток женщин. Или ты предпочитаешь неоперившихся смазливых птенцов?..

О, значит, старым ему быть не нравится. Еще хуже. Выстави я сейчас его на улицу, он уйдет в ужасном разочаровании. Помощник менеджера по рекламе не имеет права так обойтись с великим художником, не может заставить его ощутить себя конченым человеком.

– Я невероятно польщена, Хорас, что ты посвятил мне вечер.

– Юная леди, не произноси слов, которые ничего не значат. Лучше послушай меня. Возможно, мое предложение тебя заинтересует.

Он вел себя довольно капризно, но я, раз ему так хотелось, не возражала и, едва живая от усталости, лишь смотрела на его огромную голову, маячившую на фоне белой филенчатой двери за кушеткой.

Седая голова эта была великолепна. Интересно, посещало ли его когда-нибудь желание написать себя? Сама я желала уйти сквозь белую дверь гораздо дальше, чем в ванную комнату, которая находилась за ней. Не сидеть же мне до утра в ванне.

– Юная леди!

(Я подумала, что если он еще раз ко мне так обратится, то я чем-нибудь запущу в него. Это моя квартира. И пусть ты великий художник, который пишет чудесные портреты, но я все равно не позволю называть меня юной леди.)

Он продолжил:

– Тело твое восхитительно, и не важно, если тебе не хватает ума. Ты, похоже, не оценила меня самого, но я подарю тебе свой кленовый комодик, который привел тебя в восторг, если ты мне позволишь остаться на ночь.

Иными словами, это означало, что испанка не вернется для завершения своего портрета, великий художник предлагает мне стать ее преемницей и не намерен уходить, если только мне не придет в голову избавиться от него способом более тонким, чем заявление: «Ты отвратительный старик, поэтому уходи, пожалуйста». Но он ведь не отвратительный, а всего-навсего открыто заявляет о своем желании и готов за него заплатить.

Видимо, я позволю ему остаться, но кленовый комод не возьму. Сохраню стойко хотя бы единственное, что возможно, – свой непрофессиональный статус. (По-моему, у меня уже от усталости начались галлюцинации. Мне показалось, дверь ванной приоткрылась. Но она, конечно же, не могла приоткрыться.)

Хорас не завершил еще свою речь.

– Позволь мне зажечь тебе новую сигарету и подумай еще пять минут о комоде. Такого во всей Америке больше нет.

Дав мне прикурить от своей зажигалки, он извлек из кармана часы.

– Сейчас двадцать минут третьего. Ровно в двадцать пять минут жду твоего ответа.

Он встал, не сводя взгляда с часов.

Я рассмеялась. Он не обратил на это внимания. Я посмотрела на свои часы. Надо было что-то сказать, положив конец нелепой ситуации, но у меня получалось только смеяться.

– Двадцать пять минут третьего, – провозгласил он. – Тебе нужно еще пять минут для принятия окончательного решения?

Раздался звон разбитого стекла. Из ванной. Хорас повернул на звук голову. Дверь ванной чуть приоткрылась, и оттуда донеслось:

– Ради всего святого, Пет, или переспи с ним, или выстави. Я не выдержу еще пять минут без выпивки.

– Кеннет! – воскликнула я.

Дверь распахнулась. Кеннет, выйдя на заплетающихся ногах, оперся о нее. Цилиндр его сильно съехал набекрень. Фрак помялся. Высокий, золотоволосый, ужасно худой, он стоял, сияя на нас сверху, словно молодой светский повеса, изображенный карикатуристом.

Пол за ним был усеян осколками вдребезги разбитой бутылки.

К Хорасу возвратился голос.

– Кто это, черт возьми? – выкрикнул он, после чего ему снова пришлось умолкнуть, чтобы перевести дух.

Кеннет за словом в карман не полез.

– Сэр, – произнес он с одной из самых суровых своих гарвардских интонаций, – если вы спрашиваете о моей персоне, то я менеджер этой юной леди. Полностью разделяю ваше суждение о ее очаровании, однако она иногда склонна к досадной привычке – вести, несмотря на наши договоренности, бизнес самостоятельно. Всю деловую сторону вам следует обсуждать со мной. Вы что-то там говорили о комоде. Обычно мы мебелью не берем, но если он доступен для оценки…

Хорас наконец сумел выдохнуть. И тут же схватил шляпу, пальто и трость.

Он проревел все англо-саксонские ругательства, которые мне когда-либо приходилось слышать, и еще несколько для меня новых, оскорбительный смысл которых я уловила по его тону. И удалился. Рев его постепенно стихал по мере того, как он с громким топотом спускался по лестнице.

Я поерзала в кресле.

– Кеннет, ты идиот, – сказала я. – Тебе приходилось раньше слышать столько синонимов к слову «шлюха», сколько сейчас произнес этот человек?

* * *

Но Кеннет, в отличие от меня, не смеялся.

– Проклятье, Патрисия, – сказал он. – Неужели ты бы и впрямь позволила этому мерзкому старику остаться? «Я подарю тебе свой комодик, если ты мне позволишь остаться на ночь». Господе Иисусе! «Если ты мне позволишь остаться на ночь, я подарю тебе…»

– Кеннет, остановись, пожалуйста. Иначе я больше не выдержу. Последний час и так был кошмаром. Тебе лучше уйти.

И тут он, чье веселье, казалось, было столь же неиссякаемо, как синева его глаз, зашелся от всхлипов, всхлипов и всхлипов. Он сидел на полу, схватившись рукой за оборку моего платья, и его сотрясало от всхлипов.

Я легонько погладила его по голове, теряясь в догадках, чем ему помочь, и сказала:

– Не надо, дорогой Кеннет. Я не стою чьих-либо слез.

Чуть погодя он несколько успокоился, но все равно продолжал теребить оборку моего синего платья.

– Патрисия, – сказал он очень тихо. – Такая маленькая и хорошая. Слишком хорошая для всяких нью-йоркских идиотов, которые считают возможным к тебе лезть.

– Перестань, прошу, Кеннет, – сказала я.

– Ты меня тоже волнуешь, – произнес он. – Разве ты не догадалась сама? Я такой же, как остальные.

– Нет, не догадалась.

– Проклятье, – сказал он. – Я никогда не решусь до тебя дотронуться.

– Кеннет, дорогой мой, дорогой…

– Патрисия, если я никогда до тебя не дотронусь, ты выйдешь за меня замуж? Давай уедем куда-нибудь. У меня осталось достаточно денег, чтобы тебе хватило на целый год жизни. Сам я года не протяну. Могли бы отправиться в Калифорнию, ты бы там плавала в Тихом океане.

Мне было приятно слушать его.

– Но какой смысл, Кеннет? Разве ты сам мне не говорил, что, куда бы мы ни уехали, все равно придется себя взять с собой.

Мы посидели немного молча. Он поднял на меня глаза, улыбнулся, и я поняла, что он снова в порядке.

– Машина за углом, Пет. Хочешь, надень что-нибудь теплое и покатаемся на свежем воздухе?

– Давай, – ответила я.

– Возьми с собой томик Суинберна, как хорошая девочка. Попрошу тебя почитать его вслух за завтраком, если, конечно, сил наших хватит так надолго.

Кеннету нравилось, когда я читала ему стихи, что-нибудь из старой доброй романтики. Возможно, такая поэзия полюбилась ему еще в школьные годы или венгерской его танцовщице она импонировала. У нас никогда об этом не заходил разговор.

Семь утра.

Над Ист-Ривер вставало солнце.

Кеннет в помятом вечернем костюме, а я в синем платье, которое никогда уже больше не будет выглядеть свежим, кутались под старой шубой на сиденье его машины. Бикман-Плейс[21]. Берег реки. Нам тепло. Оба мы сонные. Я читаю ему вслух из «Сада Прозерпины»: