Бен зачеркивает дни в календарике с ярко выделенными католическими праздниками, приколотом к стене рядом с моей кроватью, – это подарок от церкви. Жирные черные крестики перечеркивают мои последние дни. Они постепенно расползаются по листу, оставляя все меньше белого, я же все больше времени провожу в этой комнате, в этой кровати. Даже малейшие движения причиняют боль. Лекарства помогают, но в то же время лишают меня способности ходить без посторонней помощи. Бен и Мэй тоже помогают, но я ненавижу быть обузой, поэтому лежу здесь и наблюдаю за сменой дня и ночи мутными от препаратов глазами. В полдень ослепительное солнце светит прямо в окно, и я смотрю на него, сколько могу, пока не закроются глаза, а потом наблюдаю, как черные пятна, оставшиеся под веками, бледнеют, становясь молочно-желтыми. А потом открываю глаза и снова смотрю на солнце. Иногда я засыпаю, а когда просыпаюсь, солнца в окне уже нет, остается лишь бледнеющий свет. Я пытаюсь устроиться поудобнее, и в это время в коридоре раздаются шаги Леи. Она приходит каждый вторник в 15:30. Лея навещает меня, хотя я ничем этого не заслужил. Вряд ли это может служить оправданием, но тогда мне казалось, что так будет лучше. Я ушел. Но, как в таких случаях всегда говорит мама, дорога в ад вымощена благими намерениями.

– Заходи, – говорю я, не дожидаясь, пока она постучится.

– Привет, Джо.

Она оставляет дверь открытой и садится на узкую кровать, на которой по очереди спят Мэй и Бен. Она никогда не называет меня папой, и это очень больно, но я ей об этом не говорю. Мэй считает, что я не заслуживаю этого титула, и, наверное, она права. У Леи мои глаза, но в остальном она вылитая мать. И кожа у нее светлая, не такая смуглая, как у всех нас. Оно, пожалуй, и к лучшему. У нее атлетическое сложение, но она это ненавидит. В старших классах ее все время приглашали в спортивные команды, а ей нравилось читать и играть на скрипке. Дед, умирая, завещал ей инструмент – еще тогда, когда я скитался, вместо того чтобы быть здесь, на своем месте. Еще до того как я узнал, что частичка меня живет в этом мире. Лея говорит, что не очень хорошо играет, что у нее не хватает способностей, но я не слышу разницы. Мне ее игра нравится.

– Как твоя мама?

– Хорошо. В субботу выиграла четыреста баксов в лото, так что сегодня вечером пригласила нас с Джеффри поужинать в ресторане.

Я никогда не видел этого Джеффри. Мэй говорит, что он очень любит Лею, а Мэй не стала бы врать о таких вещах. Меня он, однако, не любит, хоть мы никогда и не встречались. Говорит, что я не заслуживаю любви дочери, о которой никогда не заботился. И, как и Мэй, он, скорее всего, прав, но я все равно рад, что она навещает меня. Каждый раз, открывая рот, я слежу за тем, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы ее оттолкнуть. Если она перестанет приходить – это меня добьет быстрее, чем болезнь.

Меня знобит, что часто происходит, даже когда пригревает солнце. Лея встает, подходит к стенному шкафу и достает еще одно одеяло. И хотя я не верю в Божественный промысел – во всяком случае, не так, как верит мама, даже после всех своих потерь, – но именно в тот момент, когда Лея накрывает одеялом мои тонкие, как палки, ноги, а потом поправляет подушки у меня под головой, последний луч вечернего солнца падает на пару крохотных ботиночек, стоящих на верхней полке в шкафу.

– Ты только посмотри.

Лея поворачивается и смотрит, что я увидел.

– Можешь подать мне те ботиночки, в которые кукла засунута?

Лея тянется и достает их, поднимая облачко пыли, и отдает мне. Голова куклы свесилась набок, глаз-пуговка висит на нитке.

– Это моей сестры, Рути. Тебе рассказывали про Рути?

Она кивает.

– Самая младшая. Которая исчезла.

Она произносит это спокойно, словно читает вслух учебник истории, как нечто настолько отдаленное, что никак не трогает сердце. Наверное, невозможно любить того, кого никогда не было, а для Леи Рути – просто маленькая девочка на расплывчатом семейном фото, сделанном, когда ее самой и в проекте не было.

– Ага, которая исчезла. – Я глажу пальцем запыленную кожу. – Тебе говорили, что это я видел ее последним?

Я делаю глубокий вдох, чувствую, как перехватывает горло, и кашляю, сильно – настолько сильно, насколько еще способен.

– Нет. Тетя Мэй говорила, что она исчезла, когда ты был еще маленький, в штате Мэн. А киджу говорит, что она еще жива. – Лея вытаскивает бумажный платок из коробки у изголовья и вытирает слюну в уголке моего рта.

– Мама никогда не теряла надежды, – шепчу я.

– А ты? Как думаешь, она жива?

– Раньше думал так. Теперь не знаю. Может, тебе покажется странным, но я даже сейчас, столько лет спустя, скучаю по ней.

– Не вижу в этом ничего странного.

Я отдаю ей ботиночки, и она ставит их обратно на полку.

– Дядя Бен когда-нибудь рассказывал тебе – ему кажется, что он видел ее один раз, в Бостоне?

– Нет. Думаешь, он и правда ее видел?

– Он до сих пор клянется, что да. Спроси его, он тебе расскажет.

– Может, ты сам расскажешь?

После гибели Чарли нас совсем не тянуло в Мэн, на ягодные поля. На следующее лето никто из нас туда не поехал, и участки, которыми ведал папа, передали Хуану. Мистер Эллис писал папе и просил нас вернуться, но мама была непреклонна. Эти поездки уже стоили ей двоих детей, и она не собиралась рисковать снова. Честно говоря, думаю, мы все вздохнули с облегчением. Мне исполнилось шестнадцать, и я стал красить дома в городе вместо Чарли, а Мэй работала на стоянке такси – продавала картошку-фри и гамбургеры мужикам, которые называли ее «скво» и хохотали. Обычно она не обращала внимания, разве что иногда плевала им в кофе.

Мы привыкли, что семья стала меньше. Мэй и я видели, как стареют родители, как постепенно ссутуливаются мамины плечи, а папины руки уже не так ловко управляются с топором. Помимо покраски, зимой я работал на лесопилке, от восхода до заката. Весной, когда было еще слишком холодно, чтобы красить, я увольнялся с лесопилки и ехал автостопом в Мэн искать Рути.

Я прожил так всего несколько лет – но все равно слишком долго – один, возвращаясь к родителям, когда меня сгоняли с квартиры за то, что забыл заплатить или разбил окно, случайно заперев за собой дверь. Эти мелочи подпитывали ярость, бушевавшую во мне после гибели Чарли. Мэй, когда не работала, флиртовала с каждым встречным. Но она хотя бы жила отдельно, в городе, в квартире с плесенью в ванной и мышами, но своей. Ни ей, ни мне никак не удавалось найти любимого человека, или хотя бы такого, кто был бы рядом. Словно на нас лежало проклятие.

Бен приехал тогда с нами домой в кузове пикапа, держа Чарли за руку. Потом немного поработал с папой на лесопилке, но работа ему не нравилась, и он, взяв расчет и заняв немного денег, вернулся с друзьями в Бостон. Там ему понравилось, и он решил остаться. Думаю, дело было в девушке из племени нипмуков, с которой он познакомился на одной из демонстраций. Мы потеряли Рути и Чарли, но всем вокруг было плевать – видимо, поэтому Бен на некоторое время ударился в политику. В 1979-м он целое лето прожил с той девушкой в палатке у пруда в Бостоне. Они и еще много других индейцев с той и другой стороны границы требовали у белых выполнить свои обещания.

Я люблю своего брата, но до сих пор считаю, что он поступил довольно жестоко. В один тихий вечер в конце сентября – я тогда снова жил дома, – когда на улице уже холодало, а солнце клонилось к закату, к дому подъехал пикап, и оттуда выпрыгнул Бен. Мама, которая собирала на огороде остатки морковки, увидела его первым. Я щепал растопку за домом, и она крикнула меня. Мама по-прежнему считала приезд детей домой особым, священным событием. Когда я обошел дом, она взяла голову Бена в ладони и, шепча молитву, притянула к губам, а потом обругала его за то, что редко пишет. Когда мама отпустила брата, мы обнялись.

– Рад тебя видеть, Бен.

– И я тебя, Джо. Ты вроде как выше стал.

– Не выше, просто старше.

Он протянул руку и взъерошил мне волосы, а потом мы втроем пошли в дом.

– Надолго приехал? – спросила мама.

– Не знаю. Я с девушкой познакомился, мама. Хорошая девушка, Нина. Она ждет меня назад.

– Так пригласи ее сюда, пусть приезжает. Привози ее, когда яблоки поспеют. Лучше времени, чтобы со всеми познакомиться, не найдешь.

Ужин в тот вечер прошел тихо. Папа с удовлетворением смотрел на то, что осталось от его семьи. Тишину нарушали только звяканье ножей и вилок да посвистывание ветра, который поднимал занавески на окне над раковиной. Этот мирный момент продлился недолго. Бен дважды переставал жевать и порывался что-то сказать, но каждый раз слова замирали у него на губах. Но каждый раз, видя это, я чувствовал подступающую дурноту, будто выпил бутылку скисшего молока. Начался разговор о приезде сборщиков яблок, и мама уже собиралась встать и убрать посуду, когда слова наконец вырвались у него изо рта.

– Я видел Рути.

Стало так тихо, что было слышно, как я проглотил еду. Все повернулись к Бену.

– Это правда. Я видел ее в Бостоне, она шла с белой женщиной. Я попытался догнать ее, но потерял в толпе. Побежал за ними, но там было слишком много людей. Я искал ее, мама; я не переставал ее искать. Но мы искали ее в Мэне, а она в Бостоне. Я надеялся, что смогу разыскать ее и привезти сюда. Хотел привезти ее к вам. Хотел сам сказать тебе, мама: ты была права все это время. Она жива, и я ее видел. Она вылитая ты. Клянусь.

Бен запинался.

Папа хмыкнул и аккуратно положил нож и вилку рядом с тарелкой.

– Бен…

– Она здорова? Как она выглядит? – перебила мама. Мэй попыталась взять мамину ладонь, но та отдернула руку, не отрывая глаз от Бена. – Ну, Бен, говори же.

– На вид вполне здорова. Немного худая, но здорова.

Папа снова хмыкнул.

– Бен, ты не можешь быть уверен, что это была Рути.

– Я знаю, это была она.

Я посмотрел на маму – сквозь слезы, полными надеждой глазами она смотрела на своего старшего ребенка и молилась о младшем. Надежда прекрасная вещь, до тех пор, пока не перестает быть таковой. Тоска, которую маме удалось обуздать после исчезновения Рути и гибели Чарли, снова нависла над кухонным столом. Я понимал это, и Мэй, и папа, но Бен – нет, он этого не видел. Не сознавал, что разрушает. Он считал, что поступает правильно, да и до сих пор так считает. Но я – я разъярился на него. Ярость, горячая, бурлящая, нахлынула стремительно, откуда-то из низа живота. Та самая ярость, которая начала обуревать меня вскоре после смерти Чарли, жаркая и неукротимая, подавляющая все остальные чувства.

– Мне кажется, она тоже меня узнала. Это было во время протеста в Джамейка-Плэйн. Одета она была очень хорошо. Не думаю, что она пришла участвовать в протесте, просто случайно там оказалась. Мы с Ниной сидели на земле у палатки, разговаривали – думали поехать на поезде или автостопом в Вашингтон, присоединиться к маршу, и тут я ее увидел. Так на нее уставился, что она почувствовала мой взгляд. А когда она взглянула на меня, я понял, что это Рути.

Бен перевел дыхание. Он говорил так быстро и возбужденно, что запыхался. Мэй потянулась к маминой ладони, но мама отдернула руку и положила пальцы на край стола.

– Потом она отвернулась, и я позвал ее по имени. И она обернулась и посмотрела на меня. Клянусь, это правда. Такая же правда, что я сижу сейчас здесь. Это была Рути.

– Ты с ней говорил? – мой голос дрогнул.

– Нет. Та женщина взяла ее под руку, и они смешались с толпой. Я их упустил, но это была Рути, мама, и я вернусь и попытаюсь ее найти.

– Я тебе не верю. – Я пытался говорить спокойно, но чем дальше Бен говорил, чем больше пытался убедить нас и чем более убеждал маму, тем сильнее я злился. Я хотел, чтобы Рути была жива, не меньше, чем все остальные. Наверное, даже больше. Хотел верить Бену, действительно хотел – но зачем рассказывать, если не привез ее с собой? Зачем говорить, что видел ее, раз мы не можем увидеть ее сами?

– Джо, придержи язык, – нахмурилась мама.

– Ты же сама ему не веришь, ведь правда?! – Я повышал голос с каждым словом. – Если она жива, если ты ее видел, ты бы постарался догнать ее, привезти к нам! Это просто вранье, Бен!!! – Я притоптывал ногой под столом, а стиснутые кулаки лежали на столе по бокам от пустой тарелки.

– Джозеф, выйди из-за стола немедленно, пока я не разозлилась. – Мама стояла, наклонившись над своей тарелкой, руки разведены в сторону, как отражение моего гнева. – Выйди. Из-за. Стола. – Она сжала губы, и рот превратился в тонкую розовую линию.

Я встал, слишком быстро, не отодвигая стул, и мой стакан опрокинулся, залив весь стол водой. Стул упал и глухо ударился спинкой о стену, но я не обратил внимания. Надо было поскорее выйти из дома, пока я не набросился с кулаками на брата.

– Джо, клянусь…

Но я уже ничего не слышал – я выскочил из дома, хлопнув дверью, и побежал, поднимая пыль, яростно отталкиваясь от земли, так что каждый шаг отдавался в ногах и позвоночнике. Я не знал, куда бегу, просто хотел убраться подальше от брата. Солнце уже заходило и скоро должно было стемнеть, но я не собирался возвращаться, пока не успокоюсь. Гнев любил заставать меня врасплох. Самые серьезные вещи, от которых мужчина приходит в ярость, никогда не волновали меня, а какие-то мелочи, вовсе не заслуживающие гнева, доводили до белого каления. И гнев находил на меня стремительно – так быстро, что я не успевал совладать с ним. Я поднял камень и швырнул его что было силы в дерево у дороги, а потом повернул к железнодорожным путям, в сторону города. Миновал поле, где разбивали лагерь сборщики яблок, и старое дерево, под которым, как говорили, микмаки раньше рожали детей, прошел мимо мелкого пруда, где по гладкой поверхности воды, отражающей темнеющее небо, бегали водомерки, опровергая все, что я знал об этом мире. Когда я дошел до железнодорожного переезда и стали видны огни города, было уже темно. Мой гнев уже таял, и я стал думать, как буду извиняться перед мамой, перебирая все, что буду говорить и в каком порядке. Я сошел с путей на дорогу. Водитель грузовика меня не видел. Я услышал визг резины, увидел вспышку, и наступила темнота.

* * *

– Мама рассказывала мне, как ты попал под машину.

Лея сидела, скрестив ноги, на второй кровати. За окном у нее за спиной сгущались сумерки, и я знал, что она скоро уйдет.

– Правда?

– Ага. Сказала, ты едва не погиб.

– Наверное. Я по-настоящему ничего и не помню. – Я попытался рассмеяться, но получился лишь слабый вдох. – Зато сегодня я хорошо себя чувствую. Поможешь мне выйти к пню?

– Конечно.

Когда мы оба устроились в креслах во дворе с чашками мятного чая, укутавшись от холодного вечернего воздуха в одеяла, я попытался вспомнить ту аварию, восстановить, как все происходило, но ничего не получалось. Первое, что я помню после, – как проснулся в темной, пахнущей дезинфекцией комнате среди гудящих аппаратов. Помню, как проснулся, но глаза не открывались, словно веки намазали клеем. Помню изнеможение от мертвого сна, такого, который проникает до мозга костей, когда тело перестает бороться и отдается той стихии, что ждет по другую сторону.

– Было больно?

Я вздрогнул от ее голоса. Силясь вспомнить то, что происходило больше тридцати лет назад, я почти забыл, что она рядом.

– Наверное. Столько лет прошло, трудно вспомнить все подробности. Что-то помнится ясно, а какие-то вещи, даже те, которые прекрасно помнят другие, – их для меня словно не существует. К тому же дело было много лет назад, столько всего после этого случилось, память переполнена.

Она кивнула и подала мне чашку, проследив, чтобы я обхватил ее пальцами. Бывают дни, когда я так слаб, что не могу ничего удержать в руках. В такие дни я ощущаю себя более чем бесполезным.

– Помню, меня спрашивали, какое сегодня число. А я мог вспомнить только тот день, когда Бен приехал. Задавали мне этот вопрос каждое утро, когда я просыпался в больнице. Сначала здесь, дома, в той больнице, где ты родилась, а потом меня отправили в Галифакс, чтобы я снова научился пользоваться руками и ногами. И вот полюбуйся теперь.

Я повернулся к ней и улыбнулся. Это была шутка, но иногда трудно увидеть смешное в смерти, особенно когда сидишь от нее в двух футах.

– Ты прекрасно выглядишь.

Мы оба повернулись, когда к дому подъехала знакомая синяя машина. За рулем сидел Джеффри. Я кивнул ему, но он не вышел, а ждал Лею в машине.

– Отвести тебя в дом перед тем, как я уеду?

– Нет, я, пожалуй, еще посижу здесь. Мэй мне поможет, когда с работы вернется, или Бен, если не забудет, что я здесь. – На сей раз она вознаградила мою шутку улыбкой. – На следующей неделе увидимся?

– Конечно. – Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, а потом взяла сумочку. – Приятного вечера.

Лея помахала мне с пассажирского сиденья, машина сдала назад, и они уехали. Я снова был один, как в ту ночь, когда проснулся в больнице, ничего не понимая и не в силах пошевелиться.

* * *

Когда я проснулся второй раз, был день, а в кресле рядом с кроватью сидел отец, листая «Ридерс дайджест» с потемневшими от старости страницами. Мне удалось открыть глаза, но говорить я не мог; изо рта у меня торчала трубка. Я попытался заговорить, закашлялся, и от боли снова закрыл глаза. Потом к жужжанию машин добавились голоса, знакомые и незнакомые.

– Джо, ты знаешь, где находишься?

Другой голос:

– Джо, ты помнишь, что с тобой случилось?

Знакомый голос:

– Джо, проснись, мой мальчик. Не пугай маму, выздоравливай.

Я открыл глаза и увидел незнакомых людей, которые вынимали одну трубку, вставляли другую, нажимали на кнопки, меряли мне температуру. Не помню, чтобы до этого меня трогало сразу столько рук, и мне это не нравилось. Я снова попробовал отодвинуться, но тело не слушалось. Хотел найти отца, но один глаз как будто съежился. На следующий день я узнал, что у меня сломана глазница и глаз почти полностью заплыл. А еще узнал, что у меня перелом черепа от удара об асфальт, перелом таза от столкновения, перелом запястья, сломано десять из двенадцати ребер слева, проколото легкое и, возможно, травма позвоночника – но это врачи смогут определить только после того, как спадет отек.

– Везучий ты парень.

Я попытался кашлянуть, и тут в поле зрения возникло лицо отца. Тяжело смотреть на сильного мужчину в таком страхе. Сперва мне показалось, что он злится на меня, но потом он сказал, что это был просто страх и ничего больше. Мы все пытались как-то смягчить мамино горе, но никто не задумывался, каким грузом потеря детей ложится на папу, вплоть до самого того случая. Пока я не взглянул на него заплывшим глазом и не увидел боль и тревогу.

– Джо, я съезжу быстро домой за мамой. Я отвез ее отдохнуть, но, сам понимаешь, если я не верну ее сейчас, она мне никогда не простит.

Прежде чем уйти, отец коснулся своей теплой рукой моих холодных пальцев. Должно быть, я снова заснул, потому что, когда открыл глаза, в кресле у кровати сидела мама, щелкая вязальными спицами в такт с пульсометром.

В местной больнице я пролежал шесть недель, пока не сняли гипс и швы и дыхание наконец не перестало причинять боль. Мама сидела со мной с восхода до заката. Она читала мне вслух книги, оставленные родственниками пациентов в приемной. Когда силы ко мне начали возвращаться и кожа снова стала коричневой, а не красно-сине-желтой, мама принялась напоминать мне, что все это результат того гнева, что расцвел у меня в сердце после гибели Чарли. Мама говорила о моем гневе как об отдельном существе, от которого следовало избавиться, выселить, как беспокойного жильца. После того как врачи объявили, что я буду жить, папа с Беном отправились в лес водить богатых людей на охоту. Они привозили мне ежевичное варенье и лосиное жаркое от тети Линди.

– Тетя просила тебе передать, чтобы вел себя хорошо и приезжал в гости поскорее, – сказал папа, отдавая маме жаркое.

– Стоило переживать все это, чтобы после она задушила тебя в объятиях, – пошутил Бен.

Я попытался рассмеяться, но скривился – тело еще не было готово смеяться.

Мама обернулась и шлепнула Бена по ноге.

Когда меня перевозили в реабилитационный центр в городе, чтобы снова научить ходить, Бен и Мэй ехали сзади. Отеки наконец спали, и врачи смогли добраться до позвоночника – все оказалось не так ужасно, как они боялись, но и не слишком хорошо.

– Просто надо заново научить твое тело и мозг работать вместе, а для этого требуются упражнения, – объяснил новый врач.

Мэй сняла с койки грязно-коричневое одеяло и постелила вместо него яркий шерстяной плед из моей спальни, а Бен поднял меня из кресла-каталки и перенес на кровать. В реабилитационном центре было больно, тоскливо и одиноко, но через шесть месяцев я вышел оттуда с годичным рецептом на болеутоляющие и легкой хромотой – но на своих ногах. А это было самое главное.

Бен так и не вернулся ни к Нине, ни в Бостон. Из-за меня он остался дома. Я задолжал очень многим, но никогда уже не смогу вернуть эти долги, и осознание этого давит. Мне отдавали свое время, любовь, свои тела, поверяли тайны. Я же отдал так мало. Сначала Нина присылала открытки, но все реже, и потом они прекратились. Следующим летом работать мне не разрешили – это решение единолично приняла мама в день, когда я вернулся домой. Мне нужен был полный покой до тех пор, пока она не решит, что я готов вернуться в мир, и, что бы ни говорили врачи, она была непоколебима. В то лето мы с Беном много времени проводили у костра. Он заезжал по дороге с новой фермы, где работал от рассвета до заката шесть дней в неделю, мы брали пиво и сидели, глядя на огонь. Иногда к нам присоединялась Мэй, но в то лето она начала встречаться с белым по имени Джеймс, совладельцем строительного магазина в городе, который по выходным гнал самогон. Джеймс никогда не сидел с нами у костра, даже после того как они поженились. Мэй говорила, что для него трое индейцев – уже слишком много. Мы его пугали. Она смеялась, но меня это задевало.

– Да не злись ты на Джеймса. Он идиот, а наша сестра любит идиотов. – Бен глотнул пива. – Не давай волю ярости. А то опять убежишь и попадешь под грузовик. – Бен поднял банку пива, изображая тост и смеясь собственной шутке. – В прошлый раз мистера Ричардсона едва инфаркт не хватил, к тому же он пикап разбил.

Мистер Ричардсон, владелец трех бензоколонок, был тот бедолага, который, возвращаясь домой к позднему ужину, сбил меня, когда я вышел из темноты на дорогу. Когда я пришел в сознание, он приехал в больницу и предложил мне работать у него после поправки.

Сейчас я привык к тишине, но тогда она меня еще нервировала. Иногда я говорил что-нибудь, просто чтобы нарушить молчание.

– Скажи правду, Бен. Ты действительно думаешь, что это была Рути?

Бен сидел тихо – наверное, пытался понять, не случится ли у меня новый приступ ярости.

– Может, и нет, Джо. Может, это была и не она, но если ты спрашиваешь мое мнение, то да, я до самой могилы буду верить, что в тот день видел Рути. Как она оглянулась, когда я позвал ее по имени, и взглянула на меня на секунду мамиными глазами. Да, Джо, я уверен, что это была она.

Мы сидели в темноте, перед нами трещал огонь, в небе мерцали звезды. Где-то в лесу кто-то шуршал.

– Тогда попытаюсь тебе поверить.

Бен протянул руку и похлопал меня по плечу.

– Итак, что будем делать?

– Сам знаешь, мама туда не поедет, так что придется нам.

И тогда мы решили, что не перестанем искать Рути. Раз она жива, мы ее найдем. Бен при первой возможности поедет в Бостон, а потом и я подтянусь, когда мне станет лучше. Будем ходить вокруг парка, где Бен ее видел, заходить в магазины, бары. Последнее, о чем мы договорились, – не рассказывать о нашем плане маме. Мы не хотели вселять в нее надежду, тем более что после того, что произошло со мной, она, едва не потеряв третьего ребенка, больше не вспоминала про откровение Бена. Если она еще и надеялась найти Рути, то не говорила об этом. Вся ее энергия уходила на то, чтобы сохранить жизнь мне.

* * *

Остатки мятного чая остыли и осенний холод уже проникает под одеяло, но в дом не хочется. Хочется сидеть и смотреть на звезды, как они ползут по небу и исчезают за деревьями. Когда возвращается Бен, я сижу, откинув голову на спинку кресла и обратив глаза к небу. Брат давно уже не работает на лесопилке и не бродит по лесам. Мы уже старики, и больные суставы не позволяют нам зарабатывать деньги прежними занятиями. Теперь Бен служит сторожем в церкви – убирает, открывает и закрывает здание. По вторникам там собирается библейский кружок для мужчин, и брат приезжает домой около восьми. Мама и Мэй уже поели и оставили на столе, прикрыв вощеной бумагой и кухонным полотенцем от мух, две тарелки. Через открытое окно еле слышно доносятся новости из телевизора. Бен выходит во двор и разводит огонь, не спрашивая, почему я все еще здесь. Когда костер занимается, он приносит наши тарелки и две банки пива. Я уже несколько лет не пробовал пива.

– Теперь-то уже хуже не будет, а? – говорит Бен, открывая банку и ставя ее на пень рядом со мной. Видимо, Мэй ему сказала. Результаты последних анализов были мрачные. Счет пошел на недели – может, протяну еще месяц. Если они еще надеялись, что Господь смилуется надо мной и оставит в живых, то теперь эта надежда почти исчезла.

– Думаю, нет. Не так много вечеров осталось. Почему бы не повеселиться на всю катушку.

Я медленно поднимаю банку. Она тяжелая, моя рука дрожит под ее весом, и я расплескиваю несколько капель на одеяло, пока подношу ко рту. Пиво холодное и горькое, оно оставляет во рту сухой ватный осадок. Бен ставит тарелку с остывшей похлебкой мне на колени и дает ложку. Я проливаю немного, но он быстро вытирает лужу.

– Как пообщались с Леей?

– Хорошо. Хорошо. Она славная девочка. Как-то несправедливо, что ей пришлось признать такого отца.

– Она бы не признала, если бы сама не хотела.

– Наверное, я должен злиться на тебя за то, что все эти годы не говорил мне о ней.

– Мы не знали, где ты находишься. Да и не мне было решать. Кора попросила нас не сообщать. Ты натворил дел, а последствия пришлось разгребать нам. Что мы еще могли для нее сделать? К тому же Мэй рассказала тебе, как только смогла. Она никогда не умела хранить секреты. Мог бы тогда и вернуться домой.

– Я чуть не вернулся, – шепчу я, когда Бен уходит в дом. Он возвращается с третьей банкой пива. Расслабленный алкоголем и обезболивающими, я говорю: – Если она еще жива, я бы хотел увидеть ее, прежде чем умру.

– Я тоже, Джо. Я тоже.