Брак – забавная штука. В мире столько людей, а ты решаешь посвятить остаток своей жизни, своей эмоциональной энергии, кому-то одному, ожидая, что связывающие вас двоих таинственные узы не порвутся. Ненадежные узы, существующие, возможно, в том же мистическом пространстве, откуда приходят истории. Пространстве, где можно отбросить сомнения. Брак подразумевает, что вы будете мяться и гнуться, подлаживаясь друг к другу, что ваши желания всегда будут согласовываться просто потому, что на палец надето кольцо. И у многих так и получается. Завидую тем, кто способен покопаться в себе и разыскать причины, когда-то убедившие их, что они смогут всю свою жизнь спать в одной постели, изо дня в день сидеть за одним столом, создать семью и копить общие воспоминания, хорошие и плохие. Тетя Джун называла меня циничной. Но я не всегда была такой. Я была более чем готова отбросить сомнения ради Марка. Но потом кое-что произошло. Ко мне явились призраки далекого прошлого, и Марк оказался не готов к решению, которое я приняла, чтобы изгнать их. И я его не виню.

Мы скромно отпраздновали свадьбу на заднем дворе у тети Джун. Мои родители приехали и благословили нас – отец охотнее, чем мать. Бухгалтер, конечно, не врач и не юрист, но все равно достаточно респектабельно. Тетя Джун уговорила меня не обращать внимания и просто быть благодарной за то, что жених им понравился. Итак, в августе 1983-го я стала замужней женщиной. Работу я пока не нашла, родители хотели, чтобы мы переехали поближе к ним, а тетя Джун, Элис и Дезире – чтобы я осталась в Бостоне. Марку было все равно, где жить – он мог найти работу в любом месте, – а я безуспешно искала вакансии везде от Бостона до канадской границы, пока учитель в маленькой школе в Огасте не умер, сидя в кресле перед телевизором, где шел очередной выпуск новостей. Я жила у подруги тети Джун, пока подыскивала квартиру, а к Рождеству Марк нашел работу, и мы переехали в Мэн. Мои родители были довольны.

Наша жизнь вошла в колею: работа, дом, иногда вечеринка или барбекю на заднем дворе, ужины в ресторане по пятницам. У нас с Марком в Огасте появился небольшой круг друзей: несколько с его работы, несколько с моей. Мать умоляла меня ходить в церковь, чтобы познакомиться с «хорошими» людьми, однако, когда я спрашивала, отказывалась – или не могла – дать им определение. Когда я была маленькая, мы ходили в церковь, во всяком случае мать ходила. Когда мне исполнилось четырнадцать, я стала просить позволять мне поспать подольше в воскресенье. Мы с отцом присоединялись к матери только по праздникам. После того как я уехала, церковь стала для матери как вторая дочь и до поры утешала ее. Мать ходила на собрания библейского кружка по вторникам, по средам с другими женщинами шила лоскутные одеяла в церковном подвале, преподавала в воскресной школе, а когда ей исполнилось пятьдесят пять, стала членом «Золотого возраста» – группы пожилых дам, которые делали бутерброды и финиковое печенье, пили слабый чай, жаловались на неблагодарных детей и иногда читали вслух Библию. Она даже стала петь в хоре. Женщина, которая практически ни с кем не разговаривала и бо́льшую часть жизни пряталась дома, начала петь для других. Немного фальшиво, но я ею гордилась.

– Ты учительница, Норма.

– Я в курсе, мама.

– Ну так подумай, сколько пользы ты принесешь, преподавая в воскресной школе или в подростковом кружке.

Мать передала мне тарелку исходящей паром стручковой фасоли, и я водрузила ее посередине стола.

– Сомневаюсь.

Этот разговор повторялся каждое воскресенье, когда мы накрывали стол к ужину в доме, где прошло мое детство. На месте моей ежегодной школьной фотографии теперь висело наше с Марком свадебное фото в окружении родителей.

– Ну, подумай еще немного.

– Вообще-то, мама, в обозримом будущем мне будет не до этого.

Она стояла ко мне спиной, опустив руки в раковину с мыльной водой.

– Для Бога всегда найдется время, Норма.

– Мама, можешь ненадолго прерваться? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мать вытерла руки кухонным полотенцем и облокотилась на раковину. Я набрала в легкие побольше воздуха.

– У нас с Марком будет ребенок.

Она стояла передо мной, сжимая в руках полотенце, и молчала.

– Мама? – Я сделала шаг к ней, и она заплакала, так и не выпустив из рук полотенце. Я обняла ее. – Мама? В чем дело?

– О, я просто так рада. Немного удивлена, но очень рада.

– Ну и хорошо. А то я не сразу поняла. – Я улыбнулась и разжала объятия.

Она бросила полотенце на стойку, положила ладони мне на плечи, и, сжав их, смотрела на меня.

– Я так рада.

Я видела, что она действительно рада, но в то же время в ее глазах мелькнуло нечто вроде страха.

– Все хорошо, мама. Ребенок здоров.

Она наконец позволила себе улыбнуться.

– Ну что ж, значит, скоро стану бабушкой. Только не говори мне, что ты уже рассказала тете Джун. – Она улыбнулась уже шире и обняла меня.

– Нет. Тебе первой.

Она смахнула несколько слезинок из уголков глаз и вернулась к мытью посуды.

* * *

– Как ты думаешь, это девочка или мальчик?

Несколько месяцев спустя после того, как я рассказала матери о ребенке, предоставив ей самой сказать отцу, мы вернулись домой с очередного воскресного ужина, и Марк сидел на диване рядом, поглаживая мой вздувшийся живот.

– Я уже тебе сказала. Девочка.

– Как ты можешь быть уверена?

– Женщина просто знает такие вещи. – Я протянула руку и, взяв из стоявшей у него на коленях тарелки с несколькими виноградинами одну, положила в рот. Потом, покатав во рту, наконец раскусила ее – кожица прорвалась и брызнул сладкий холодный сок. Повернув голову, я выплюнула косточку Марку в волосы.

– Как мило, Норма. Надеюсь, ты привьешь такие же прекрасные манеры нашей дочери. Или сыну. – Марк поднял руку и смахнул косточку в тарелку.

– Дочери. – Я улыбнулась и плюнула в него другой косточкой, но промахнулась, и она пролетела у него над плечом. – Пойдешь со мной завтра к врачу?

– Думаю, ты и сама справишься, мамочка. – Он подмигнул. – У меня совещание. Свожу тебя поужинать потом.

Кабинет врача находился всего в нескольких минутах езды от школы, и я явилась на прием ровно в 15:45. Помню, ассистентка выкликнула мое имя и наградила специальной улыбкой для беременных – полусладкая, почти сострадательная.

– Норма, как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Немного устала, изжога замучила и ходить тяжеловато. – Я неловко рассмеялась, как обычно смеюсь, находясь в одной комнате с незнакомцем в белом халате, который видел меня голой.

– Ожидаемо. Малютка часто шевелится?

Думаю, хотя никогда не буду в этом уверена, что именно в тот момент у меня по спине пробежал холодок, во рту пересохло, на периферии поля зрения потемнело, и мир сжался.

– Вообще-то последние пару дней особо не шевелится.

Он поднял голову от бумаг, в которых черкал.

– Хорошо, давайте обмерим вас и послушаем сердце.

Последнее, что я четко помню: тишина, дыхание врача, гул разговоров в коридоре, руки на стетоскопе, потом у меня на животе, холодные и ищущие. Каждый волосок на моем теле зашевелился, кожа натянулась. Стены сдавили меня со всех сторон, шорох бумажной простыни подо мной отдавался в ушах, как раскаты грома.

– Где ваш муж, Норма?

Врач повесил стетоскоп на шею, взял руку и помог мне выбраться из кресла. Я обдернула рубашку, натянув ее на громадный живот.

– Он на работе.

– Пожалуй, надо ему позвонить.

– Почему? В чем дело?

– Я направлю вас в больницу по соседству на УЗИ. А вы пока дайте мне его номер телефона. И напомните, пожалуйста, какой у вас срок.

Я продиктовала рабочий телефон Марка, потом сказала:

– Тридцать три или тридцать четыре недели.

Ассистентка, та самая, которая улыбалась мне раньше, проводила меня в больницу, всю дорогу поддерживая за локоть. Она что-то говорила на ходу, но я ничего не слышала. Мы вошли внутрь, миновали отделение скорой помощи и оказались в холодной комнате, где рядом с койкой стоял громоздкий темно-серый аппарат. Не дав мне оглядеться, кто-то выдавил мне на живот холодное желе, а женщина с суровым лицом принялась водить по нему штуковиной, напоминающей шариковый дезодорант. И снова меня обступила тишина. Помню, я боялась, что если глубоко вздохну, то мир разлетится на миллион острых осколков.

Следующие несколько дней прошли как в тумане, который никогда уже не прояснится. Все остается раздерганным, темным, с редкими проблесками тусклого света, обрывками звуков и образов. Я рада, что не помню всего. Наверное, мозг поддается, разрешая вымарать эти воспоминания, чтобы сохранить рассудок. Меня отвели в палату с приглушенным для комфорта освещением и оставили одну. Не знаю, сколько я пролежала там в одиночестве, мне казалось – несколько часов. Я гладила живот и пела колыбельные.

– Марк!

Он вошел и остановился, не доходя двух шагов до кровати, и его лицо выглядело длиннее и старше, чем утром.

– Норма, милая. Доктор хочет с нами поговорить.

Я не заметила врача у него за спиной, потому что полностью сосредоточилась на знакомом лице, на ком-то, кто был так же напуган, как я сама.

Врач заговорил шепотом, хотя в палате кроме нас никого не было.

– Норма, Марк, боюсь, беременность уже нежизнеспособна.

Марк взял меня за руку, а я смотрела на врача, ожидая, что он закончит фразу. Ожидая, что он расскажет, как они собираются сделать ее жизнеспособной. Ожидая, что он объяснит, что подразумевает под словом «жизнеспособна», когда говорит о моей дочери. Ведь она была жизнеспособна – в моих снах и в записках, которые я ей писала, ведь ее кровь была моя кровь, и я пела ей песни и любила ее.

– Мы хотим вызвать схватки, чтобы извлечь плод.

Извлечь плод. Мою дочь. Мою мертвую дочь.

Следующее воспоминание: другая палата, я смотрю, как игла протыкает тонкую кожу на внутреннем сгибе локтя. Я не чувствовала укола, не чувствовала жидкости, текущей в вены, и как сестра ставила мои ноги в стремена. Не помню боли, хотя уверена, что она была. Слышала, что есть химическое вещество, вырабатывающееся у женщин при родах, которое помогает им забыть боль и привязаться к ребенку. А если ребенок умер в утробе? Куда деваются эти вещества? И для чего они тогда нужны? Прошло столько лет, но я закрываю глаза и вижу Марка в голубой больничной шапочке, глядящего на меня сверху вниз, и чувствую уроненную им слезу. Она упала мне на губу, и я помню соленый вкус. Интересно, что помнит он.

Пять фунтов и две унции. Наша дочь пришла в этот мир тихо. Я носила ее в себе, пела ей, украсила для нее комнату, купила ей одежду – крохотную, легкую. Поставила на комод с этими малюсенькими вещами лампу с Ноевым ковчегом. Я размякла. Писала ей послания в желтенькой тетрадочке. Послания, которые надеялась прочесть с ней вместе, когда она вырастет, в те годы, когда она уже перестанет стесняться меня, но до того, как начнет жить сама по себе. И я поклялась себе и Марку, что дам ей любовь, полную света. Я хотела, чтобы моя любовь не обременяла. Она была тем, чего мне недоставало, той частью меня, которая всегда казалась пустой. Я собиралась заполнить эту пустоту ее смехом и криками.

Однако в конце концов я даже не смогла взять ее на руки. Меня спросили, но я закрыла глаза. Зажмурила, так что в темноте заискрились звезды. Мысль о том, что у моего призрака будет лицо, тем более похожее на мое, была невыносима. И поэтому они унесли ее. Они дали мне что-то, чтобы заснуть, и я молила, чтобы этот сон продолжался вечно. Но проснулась.

А проснувшись, вернулась в кошмар наяву.

– Я все делала правильно. Правильно питалась. Регулярно гуляла.

Глаза щипало, и Марк держал у меня под носом бумажный платок. Я едва дышала. Живот сдулся, свидетельствуя о приговоре, окончательном и бесповоротном. В промежутках между всхлипами я пыталась объясниться, оправдаться в чем-то, что не требовало оправданий и в чем Марк никогда не обвинял меня.

– Я отдыхала, все как говорили. Принимала витамины.

– Ш-ш, Норма, ты ни в чем не виновата. Такое иногда случается.

Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Я положила голову ему на грудь. От него пахло одеколоном, знакомый чистый запах. И по сей день, когда от кого-нибудь пахнет тем одеколоном, я возвращаюсь в тот день, когда потеряла свою девочку. Запах способен обходить логику и преодолевать время.

Они положили ее в гроб – гробов такого размера быть не должно. Через месяц после похорон Марк сказал мне, что ее одели в желтое платьице, которое я купила ей, и пальтишко, связанное моей матерью, завернув в лоскутное одеяло, сделанное в церковном кружке. Мне приходится полагаться на его слова, поскольку я смотреть отказалась. Малютку Сару похоронили на краю кладбища в миле от нашего дома. Спустя годы я похоронила рядом ее дедушку с бабушкой.

* * *

Я учу словам. Как их складывать, чтобы получалось страшно, красиво или интригующе. Как длинная вереница составленных вместе слов может забросить на шлюпку, преследующую кита в океане, или посадить рядом с ведьмой, бормочущей историю о белом человеке, которая вызывает его к жизни. Я учу словам, которые переносят в места, существующие только в воображении, знакомят с людьми такими странными и интересными, что они никак не могут быть настоящими, однако вполне реальны – на страницах книги. Вот почему не кажется странным, что для родителя, потерявшего ребенка, нет слова. Если дети теряют родителей, то они становятся сиротами. Муж, потерявший жену, – вдовец. Но нет слова, обозначающего родителя умершего ребенка. Я пришла к мысли, что это событие слишком громадно, слишком чудовищно, слишком убийственно для слов. Не в силах описать это чувство, мы оставляем его неназванным.

Тишина ее рождения и смерти преследовала нас. Мы привезли ее на машине домой. Тишина пропитала мне одежду и волосы, проникла под ногти, поселилась во вздохах Марка. Она спала между нами. И я тоже снова стала тихой. Директор школы разрешил мне отдыхать до конца учебного года и вернуться на работу в августе. Я не выходила из дома и жаждала тишины. Часами сидела в кресле у окна и просто смотрела на улицу. Ни радио, ни телевизора, просто тишина. В приготовленную для нее комнату я не заходила. Закрыла дверь и на цыпочках проходила мимо нее в ванную. Ужинали мы в молчании, под стук вилок. В те первые недели Марк взял мое бремя на себя. А я, видимо, ожидала, что просто проснусь в один прекрасный день и все будет как раньше – смех и разговоры за столом, ужины в ресторанах по пятницам. Приближалось лето, так что предстояли еще и поездки на пляж, и барбекю. Но по мере того как дни становились длиннее, а воздух теплее, тишина все глубже пускала корни. Мне хотелось снова стать такой, как раньше, но я не знала как.

Я поехала на неделю к родителям, но это не помогло. Тяжелая атмосфера, всегда присущая их дому, теперь стала невыносимой. Стоило мне об этом заговорить, как мать начинала жаловаться на головную боль. Мне казалось, что уж она-то должна помочь мне осознать это бремя, если не облегчить его. Впервые за всю жизнь у нас появилось нечто общее, что могло бы сблизить, – мы могли бы говорить, горевать вместе. Но мать не хотела: «Я свое отгоревала. Больше не могу».

Поэтому я подолгу спала, свернувшись калачиком, в своей детской спальне, жалея о том, что Марка нет рядом. Читала книги о Нэнси Дрю, те самые, что любила в детстве. Вытаскивая очередную из ряда желтых корешков, я наткнулась на свои дневники, обернутые в коричневую бумагу, и сняла один из них с полки, нарушив многолетний слой пыли. Я погладила самый первый, подаренный мне Элис, обвела кончиком пальца радуги и розовые сердечки, которые так тщательно раскрашивала цветными карандашами, и открыла его, как делают библиофилы – поднеся к носу и вдыхая запах многих лет забвения. Оторвав его от лица, я улыбнулась, взглянув на свои детские каракули – большие печатные буквы, полностью игнорирующие линейки. Луна в синем ореоле, кривоватый грузовик-пикап, которого у родителей никогда не было, у дома с косыми окнами, как всегда на детских рисунках. Волнистые черные штрихи изображали птиц. Ничего ненормального в этом не было, все совершенно заурядно, но, разбирая эти каракули и пытаясь понять их смысл, я испытала странное чувство. Впервые за долгое время я задумалась о тех снах, о той непонятности, существовавшей до того, как воспоминания застыли у меня в голове. Дом, который не мой дом, мама, которая мне не мать. Услышав приближающиеся по коридору шаги матери, толком не понимая сама почему, я быстро захлопнула дневник и поставила его обратно на полку. Мать открыла дверь без стука, как всегда.

– Обед готов. – Она оглядела комнату, и у меня внутри возникло чувство, как в детстве, когда я опасалась, что меня накажут за какой-то проступок.

– Иду. – Я пошла за ней по коридору в столовую, где ждали бутерброды с яичным салатом и картофельные чипсы.

В следующую субботу, увидев машину Марка, я испытала облегчение.

– Давай съездим куда-нибудь, Норма.

Был конец июня, и мы сидели на террасе за домом и смотрели на закат.

– А было бы неплохо. – Я даже сама удивилась своему ответу.

Марк ожидал возражений и обрадовался, что я согласилась. Он встал из шезлонга, подошел ко мне и поцеловал. Его губы задержались на моих, и он потянул за одеяло, которым я укрыла плечи. В ту ночь у нас был секс, впервые после того, как мы ее потеряли. Марк был нежен, нежнее чем когда-либо, словно боялся, что я сломаюсь. Но я не сломалась и на следующее утро ощутила возвращение к нормальности. Есть раны, которые нельзя вылечить. Есть раны, которые никогда не затягиваются, не заживают. Но чем больше проходит времени, тем проще становится улыбаться.

– Куда мы поедем? – он налил нам кофе, пока я доставала хлеб из тостера.

– Не знаю. Сам выбери. Я просто хочу уехать отсюда. – Я намазала тост маслом и положила на стол между нами.

– У одного парня на работе есть коттедж в Новой Шотландии. Судя по фото, там красиво. Закаты над водой, фермы, есть симпатичные музеи. Можно плыть на пароме из Бар-Харбор.

– По-моему, неплохо.

– Хорошо, возьму отпуск, и поедем.

В его голосе звучала радость, и я улыбнулась. В то утро после завтрака мы поехали в Бар-Харбор, чтобы проветриться, и набрали стопку рекламных брошюр о Новой Шотландии. Следующие две недели, пока Марк был на работе, я занималась планированием поездки: обзванивала маленькие гостиницы и бронировала номера, составляла маршруты. И впервые со школы начала вести дневник – после телефонного разговора с тетей Джун и Элис.

– Мы обе на линии, Тыковка. Что случилось?

– Ничего. Просто хотела сказать вам, что мы с Марком едем ненадолго отдохнуть в Новую Шотландию. Нужно немного развеяться.

– Ну, это будет хороший… – начала Элис.

– Конечно. У друга Марка есть там коттедж, он отдает его нам на несколько дней. Посмотрим пейзажи. Фотографии в брошюрах красивые.

– Обязательно записывай все. Хорошее и плохое, но в первую очередь хорошее, – сказала Элис своим успокаивающим голосом.

Мы отправились в середине июля. Я укладывала вещи в машину, а Марк проверил окна и двери и вручил соседям ключи, чтобы те поливали цветы и проверяли почтовый ящик. Так далеко я никогда еще не ездила. Марк в детстве бывал в Аризоне и Калифорнии, а я знала только отрезок трассы I-95 между Мэном и Массачусетсом. Поездка в Бар-Харбор прошла без происшествий. Мы несколько раз останавливались в пробках из-за дорожных работ, но приехали задолго до отхода парома. Я плавала на каноэ и на экскурсионных пароходах в Бостонской гавани – но никогда не оказывалась на таком большом судне и никогда не отплывала настолько далеко от берега, чтобы его не было видно. Когда я вышла из машины в чреве парома, в нос ударил запах машинного масла и морской воды. Ворота закрылись, и автомобильная палуба с ее тусклым желтым освещением и гулким эхо казалась жутковатой. Когда мы поднялись по трапу и вышли на свет, я жадно втянула в себя воздух.

Стоял погожий ясный день, море было спокойным. Переход занял чуть больше шести часов. Мы поужинали с вином в ресторане и погуляли по палубе. Даже не очень далеко от суши огромность океана поражала. Столько оттенков синего. Единственное исключение – тонкая серая линия горизонта, отделяющая воду от неба. На пляже, даже если зайти в воду, за спиной всегда земля, всегда есть точка отсчета. Здесь же не было никаких ориентиров. Остается лишь надеяться, что экипаж судна не заблудится в синеве.

Марк отправился осматривать паром, а я устроилась в кресле у фальшивого камина в зоне отдыха. Хотелось бы мне сказать, что я читала, но нет, я разглядывала людей и пыталась догадаться, как они живут. Откуда приехали? Что ели на завтрак? Какие призраки терзают их во сне? Пожилая пара перекусывала, запивая еду черным чаем. Сколько они прожили вместе? Сколько у них детей? Возвращаются домой или едут куда-то? Одинокий молодой человек с книгой казался нервным. Я попыталась подсмотреть, что он читает, но он загнул обложку. Я уже собиралась открыть наконец купленную для поездки книгу и уткнуться в нее, когда увидела молодую пару с детской коляской. Месячный или двухмесячный ребенок спал под розовым одеяльцем. Меня бросило в жар, и уже потом подступили слезы. Я чувствовала, как они собираются где-то в гортани и пробиваются вверх, к уголкам глаз. Когда вернулся радостно улыбающийся Марк, намереваясь поведать мне о внутреннем устройстве парома, на меня было жалко смотреть. Бумажные платки я забыла в машине, а сил встать и найти салфетку не было. Я вытирала слезы рукавом кофты.

– Господи, Норма. Что случилось?

– Ничего, – всхлипнула я.

Так оно и было, ведь действительно ничего не произошло.

– Должно же быть что-то. – Марк подошел к бару, вернулся с горстью бумажных платков, и протянул их мне.

– Это глупость.

– Ну расскажи.

Он сел на пол рядом с креслом и положил руку мне на колено.

– Увидела пару с маленьким ребенком. И, не знаю почему, начала плакать. Они казались такими счастливыми.

Он ничего не сказал. Просто сидел рядом, пока слезы не иссякли. Иногда я забывала, что ему тоже больно. Я пыталась скрыть грусть, улыбаться сквозь слезы, сглотнуть комок в горле, но Марка обмануть не удалось. Он прижимал меня к себе, и я наконец застыла у него в объятиях.

Погода оставалась хорошей, и когда паром причалил в Ярмуте, небо было по-прежнему ясным, хотя и стало прохладнее. Когда мы съезжали с парома в другую страну, Марк спросил:

– Ты же не будешь теперь плакать каждый раз при виде ребенка, а?

Я посмотрела на него и увидела, что он улыбается.

– Тебе что, все это смешно? – у меня дрогнул голос.

– Нет, нет, нет… – начал заикаться Марк.

– Чего ты от меня хочешь, Марк? Я потеряла ребенка. Пипец. Извини, что не получается быть счастливой милой женушкой, как тебе бы хотелось.

– Нет, Норма, вовсе нет. Прости меня. Я просто пытался пошутить.

– Охрененно смешно, Марк. Охрененно.

Мне приходилось слышать, что, когда выругаешься, становится легче. И мне действительно стало легче. На одну минуту. Когда мы подъехали к бензоколонке на выезде из паромной станции, Марк молча вышел из машины, и я почувствовала, как гнев вытесняет чувство вины. Он расплачивался, и я взяла пару шоколадных батончиков и бросила на прилавок.

– Извини, – шепнула я ему на ухо.

Марк улыбнулся, хотя и сдержанно. А мужчина за прилавком взглянул на меня.

– Индейская карта есть?

Я оглянулась в поисках того, к кому он обращается.

– Вы, мадам. Будете платить индейской картой?

– Извините, я даже не знаю, что это такое.

– О, простите. Думал, вы индианка.

Я посмотрела на свою июльскую кожу.

– Предки – итальянцы, так мне говорили.

– Как скажете.

Он взял у Марка деньги, и мы пошли к машине.

– Странный тип, – я развернула один из шоколадных батончиков.

– Ты смуглая, особенно летом.

Я поднесла батончик ему ко рту, чтобы он мог откусить, и мы отъехали от заправки.

– Может, просто ошибся.

В Новой Шотландии было потрясающе красиво. Две недели мы ездили и наслаждались видами. Остановились в Дигби, где попробовали знаменитые на весь мир морские гребешки, проехали Аннаполис-Велли с очаровательными фермами и историческими достопримечательностями. Посмотрели восстановленные старые форты, некогда имевшие стратегическое значение для французов и англичан, которые много лет сражались за них, пока англичане наконец не забрали все себе. Проезжали городки, сохранившие с колониальных времен викторианский дух, яблочные сады и бесконечные кукурузные поля. Мы никуда не торопились – жили в коттедже друга Марка в городке под названием Кингспорт, наблюдая приливы и отливы; вода отступала на мили от берега. В Новой Шотландии очень гордятся высокими приливами, и это действительно впечатляет – огромные массы воды, уходящие и возвращающиеся дважды в сутки. Пожалуй, там мне понравилось больше всего – соленый воздух и свежая местная еда. Мы ели всякую зелень и клубничные пироги. В Кингспорте сосед пригласил нас на муниципальное мероприятие: по пять долларов с человека за похлебку из свежих овощей, тушенных в молоке с маслом, слоеный пирог с клубникой на десерт и кофе и чай в неограниченных количествах. Местная публика была консервативная, но дружелюбная. Все здесь казалось мне странно знакомым – не столько люди, сколько ландшафт. Чудилось что-то родное в деревьях вдоль дорог, в городках с большими кирпичными муниципальными залами. В этом было нечто неуловимое, и Марк шутливо сказал мне, что я, должно быть, жила здесь в прошлой жизни. Мы оба посмеялись, однако если бы я верила в такие вещи, то решила бы, что он прав. Однажды вечером, ближе к концу нашего отпуска, я гуляла по песчаному пляжу в отлив, вдыхая соленый воздух, смотрела, как небо становится из синего розовым и лиловым, как облака взрываются пастелью, завороженная ропотом мелких морских птиц.

С берега на обрыв поднималась деревянная лестница. Море отступило, и я присела на ступеньки и стала смотреть на луну, поднимающуюся над илистыми отливными отмелями. Волны, набегая на берег, что-то шептали мне, мало-помалу подбираясь ближе. Доносились голоса детей, играющих где-то дальше на пляже, но луна еще не взошла достаточно высоко, чтобы можно было их разглядеть. Она медленно, но верно поднималась все выше, и от этих голосов воздух вокруг меня похолодел. Дети смеялись, а легкий бриз пощипывал открытую кожу рук. Я всмотрелась в очертания изрезанных утесов и перекрученных ветром деревьев, но детей не увидела. Сияние поднявшейся луны заглушило призрачные голоса. Возможно, они тоже затихли в восхищении, или их позвали домой спать. Возможно, это были духи, о которых местные рассказывали с любовью, передавая истории о них из поколения в поколение, нисколько не сомневаясь. Я так и не узнала, куда делись те дети, но поняла, что они хотели мне сказать. Луна взошла над водой и закачалась на волнах, а я обхватила себя руками и расплакалась. Моя мать жила с призраками своих умерших детей, большинство которых только начали формироваться к тому моменту, когда она потеряла их. Я жила в доме, где эти призраки правили бал. Там, на темном пляже, таком далеком от дома и в то же время таком знакомом, я поняла свою мать и преследовавших ее призраков и поняла, что не могу принести в этот мир детей, зная, что поступлю так же. Что буду видеть в их личиках мертвую сестренку. Что буду душить их любовью, которую не смогла подарить Саре. Я вобрала в себя соленый воздух и отвернулась от луны. По мере того как нависающая сверху земля приближалась с каждым шагом, меня охватывала легкость, почти успокоение. Я поняла, что мне делать, и, хотя и знала, что разобью Марку сердце, улыбнулась – первой настоящей улыбкой за долгое время.

* * *

Галифакс с его барами и матросскими песнями, слова которых, казалось, знали все, показался нам очаровательным. Мы немного перепили и танцевали до восхода солнца. Проспав всего несколько часов, мы выехали из гостиницы.

– Кажется, у тебя все хорошо. – Марк вручил мне таблетку от головной боли, которая могла бы посоперничать с маминой.

– Я счастлива, – я запила таблетку глотком кофе.

– Я рад. Хочешь мне что-то сказать?

– Ты о чем?

– Что изменилось?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего, – я отвернулась и села во взятую напрокат машину, спрятав за темными очками глаза, чтобы они не выдали меня.

Южный берег оказался волшебным. Побережье было усыпано рыбачьими деревушками и маяками прямо с открыток. Думаю, дело еще в соленом воздухе. Знаю, у нас в Мэне он тоже есть, но, мне кажется, уехать из знакомых мест и заблудиться в холодном северном соленом воздухе – это целительно для души. Марк тоже это почувствовал. Мы держались за руки, провожали закаты и занимались любовью, как будто только познакомились. Это был хороший конец путешествия – лучший из возможных.

Когда мы заехали на паром в Ярмуте, чтобы отплыть в Бар-Харбор, я сказала ему. Мы еще сидели в машине, ожидая разрешения выйти и подняться наверх. Из-за жутковатого освещения разговор пошел немного не так, как я задумала.

– Марк…

Он повернулся ко мне.

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

– Прости что я так… отдалилась после ребенка.

Он потянулся и взял меня за руку.

– Ничего. Было трудно, но мы можем попробовать снова.

Марк подался ко мне, чтобы поцеловать в щеку, но я отстранилась.

– В этом и дело.

– В чем?

– Я не хочу пробовать снова.

– Ты еще не отошла. Подожди немного, еще посмотрим.

– Нет, Марк. Я серьезно. Я всю жизнь прожила с призраками детей и знаю, как это бывает. Они высасывают любовь из каждой комнаты, они делают мир зловеще тихим. Я не стану поступать так с тобой.

Марк выпустил мою руку, и она упала мне на колено. Он вцепился в руль, словно хотел на полной скорости умчаться куда-то, но ехать было некуда.

– Ты не можешь взять и решить такое сама по себе. У нас был план.

– Планы меняются.

Мужчина в замасленной спецовке и жилете с отражателями показал рукой, что можно выходить из машин. Марк выскочил, захлопнул за собой дверцу и исчез наверху, прежде чем я успела его догнать.

Мне было жалко Марка – правда. И никогда не было так плохо. Мне нужно, чтобы об этом знали. Я хотела поговорить с ним, объясниться, но он исчез, пропал в утробе судна. Мне хотелось плакать. Мне хотелось стоять рядом с Марком на палубе и кричать, чтобы крик уносил океанский ветер. Мне хотелось, чтобы он унес тоску и гнев в синеву. Они бы потерялись там, и мы стали бы свободны. Но Марк ушел в темноту один.

Когда паром дернулся и отчалил от причала, я поднялась по ступенькам в бар. На пароме преобладали семьи с детьми, и, кроме меня, у стойки никого не было.

– Вино, пожалуйста. Белое.

– Шесть или девять унций? – У барменши были отбеленные волосы, темные у корней, а фигура намекала на былую стройность.

– Девять, пожалуйста.

От кислого вина защипало за ушами. Я поморщилась и проглотила. Барменша удивилась, когда после второго бокала я попросила третий.

– Все хорошо, мэм? – спросила она, когда я постучала по стойке и придвинула к ней бокал, требуя повторить.

– Прекрасно, просто прекрасно. Моя дочь мертва, и, кажется, я только что спустила в сортир свой брак. – Язык заплетался, в голосе звучала злоба, и мне тут же захотелось взять свои слова назад. – Извините. Простите. У меня жалкий вид.

– Может, стакан воды?

– Нет, еще вина. Буду сидеть тихо, обещаю ни к кому не приставать. – Я немного сползла с табурета и, схватившись в поисках опоры за стойку, почувствовала на спине руку, которая усадила меня обратно. – Дайте бокал вина.

– Налейте ей еще. Я за ней присмотрю. А мне пива налейте. – Марк сел рядом со мной.

– Как скажете. Если блеванет, сами будете убирать. – Барменша подмигнула ему, и мне захотелось ее ударить.

Мы не разговаривали. Он просто сидел рядом, тихий и печальный. Когда пришло время уходить, Марк помог мне слезть с табурета и поддерживал меня, пока мы спускались по ступенькам и садились в машину. Когда мы съезжали с парома, после одного из самых счастливых в моей жизни дней, я знала, что как прежде уже никогда не будет и что это моя вина.

У меня нет ни времени сожалеть, ни эмоциональной энергии на это. Я считаю, что все в мире происходит так, как и должно быть. Иногда мне трудно понять смысл происходящего со мной, но я исхожу из того, что Вселенная знает, что делает. Возможно, мой долг в том, чтобы нести это горе – такое, на которое у другой женщины могло бы не хватить сил. Я потеряла ребенка и позволила развалиться своему браку, чтобы кто-то другой обрел счастье. Мать всегда говорила, что Господь никогда не посылает больше, чем мы способны перенести. И хотя я и не верю в Бога и подобные утешения, но понимаю это чувство. Тогда, в тот момент моей судьбы, мне нужно было примириться с принятыми решениями и построить жизнь заново.