Когда я стала старше, голова у матери стала болеть реже. Но в то лето, еще до того как я собрала чемодан и родители отвезли меня в Бостон, головные боли вернулись.

– Норма, принеси, пожалуйста, мне холодную тряпку на лоб и, пожалуй, сунь еще одну в морозилку. Когда как следует замерзнет, положу ее на шею.

Она лежала плашмя на спине в постели, пятки вместе, носки врозь. Впервые за долгое-долгое время я посмотрела на свою мать. Обычно, когда видишь человека каждый день, не замечаешь перемен. Я не замечала новые морщины, коричневатое старческое пятно, расползавшееся по подбородку, небольшой животик, появившийся во время менопаузы, да так и оставшийся навсегда. Она казалась такой беззащитной, и, повернувшись к двери, на долю секунды я усомнилась – стоит ли оставлять ее одну.

– Конечно, мама.

Я пошла на кухню и намочила две тряпки, одну – чтобы отнести ей, а вторую – чтобы положить в холодильник. Выглянув в окно, я увидела отца, который подстригал газон. Успокаивающее летнее жужжание. Я положила мокрую тряпку матери на глаза и хотела уйти, но услышала ее шепот:

– Я буду по тебе скучать.

Она закинула руку за голову. Я наклонилась и поцеловала ее в щеку, а потом задернула шторы и прошмыгнула по коридору в свою комнату, укладывать вещи.

Несмотря на то что мать всячески пыталась оградить меня от внешнего мира, она, кажется, обрадовалась, когда я решила поступить в университет в Бостоне. Возможно, она испытала облегчение оттого, что не надо будет больше ежесекундно следить за мной, терзаясь сомнениями – догадаюсь я наконец или нет. Теперь я прокручиваю в памяти те моменты моей жизни, промелькнувшие мимо даже без намека на правду, и трачу на воспоминания непомерное количество времени.

После торжественных похорон пупса на заднем дворе, к вящему неудовольствию матери, я обратилась к книгам, чтобы скрасить одиночество. Думаю, она предпочла бы, чтобы я вечно оставалась ребенком и не забивала себе голову фантазиями о ведьмах и белых кроликах, подводных лодках и мушкетерах. Я не спала ночами, пропадая в мирах, ярких и непохожих на мой, пока солнце не начинало пробиваться сквозь жалюзи. Вела расследования вместе с Нэнси Дрю, читала сборники сказок, переведенных с японского и испанского, которые дарила мне Элис. Наш дом с его темными деревянными панелями, бесцветный и всегда тихий, был пустыней для воображения. Тем не менее благодаря книгам оно бурно развивалось. Для единственного ребенка, да еще и вечно сидящего взаперти, книги становятся чем-то большим, чем листы бумаги в твердой картонной обложке, покрытые буквами, составленными в слова и аккуратно на них отпечатанными.

Когда я выросла и стала чаще выходить в мир, книги отошли на второй план. Иногда я ходила на свидания или гуляла со своей самой старой и единственной настоящей подругой, Джанет. Некоторые девочки в нашем выпускном классе уже планировали свадьбы или готовились работать у своих отцов в безликих офисах за трескучими жалюзи из фальшивого дерева. Я не могла даже представить себе такую жизнь: сидеть на работе весь день, пропахнуть выдохшимся кофе и сигаретным дымом. Выйти замуж в двадцать, осесть. Мне это казалось продолжением той жизни, которую я и так вела. Я не знала точно, чего хочу, но точно не этого. По крайней мере, не сразу.

Три года после окончания школы я жила дома и работала в местном супермаркете. Я знала, что надо выбираться из родительского дома, но хотелось сначала решить, куда податься. Любовь матери и отца была уже не столь давящей, но я по-прежнему чувствовала, что за мной наблюдают, охраняют, как тайну, даже когда я достигла возраста, в котором можно водить машину, а потом – голосовать и, наконец, пить алкоголь; стакан холодного пива смыл последние следы детства. Джанет тоже осталась в городе. Высшее образование ее не интересовало, и она устроилась сиделкой в дом престарелых Шейди-Оукс. Она вышла на работу на следующий день после выпускного – в отделение деменции. Помнится, перед отъездом я помогла ей переехать из родительского дома в отдельную квартиру – однокомнатную, в полуподвале, с низкими потолками и узкими горизонтальными окнами. Мы сложили коробки, открыли окна, чтобы выпустить затхлый воздух, и сели перекусить зачерствевшими пончиками, которые я принесла с работы.

– Что ты будешь делать в Бостоне? – Джанет засунула последний кусок пончика в рот и запила пивом.

– Учиться. Знакомиться с людьми, – пожала плечами я.

– Может, парня себе найдешь, – она подмигнула. – Не из этих здешних неудачников.

Я открыла коробку с надписью «кухня» и начала перекладывать тарелки в буфет.

– Может, и так. Кто знает? Я просто хочу уехать от родителей.

– Тюрьма на Мейпл-стрит, дом 412, – хихикнула Джанет. – Темница Линор.

Она взяла коробку, подписанную «ванная», и ушла в коридор.

Даже странно, как быстро мы с Джанет перестали общаться. Мы обменялись несколькими письмами и встретились, когда я приехала на Рождество в первый год. Постепенно город поглотил ее и отделил от меня, уехавшей. Мы встретились снова в тот день, когда я остановила машину перед парадным входом Шейди-Оукс, чтобы высадить мать с двумя чемоданами и коробкой, в которой лежало несколько фотографий и Библия. Джанет вышла нам навстречу – ее некогда стройная спортивная фигура теперь заполняла дверной проем целиком, вокруг глаз залегли глубокие темные морщины, на висках, как и у меня, проступила седина.

* * *

Теплым летним утром, на несколько дней раньше, чем планировали, мы отправились в Бостон, потому что я хотела еще провести время с тетей Джун. Она собиралась показать мне город перед тем, как я заселюсь в общежитие, и обещала ужины, экскурсии и разговоры, приличествующие студентке колледжа. Когда мы пересекли мост и въехали в город, направляясь на юг, я опустила стекло и вдохнула запахи – выхлопных газов, скошенной травы, цветов и мочи. Я уже бывала в Бостоне – приезжала на выходные к тете Джун или на беседу к Элис, но сейчас все ощущалось иначе. На несколько лет этот город должен был стать мне домом. Город, как и человек, становится особенным, когда собираешься с ним сблизиться. Мне хотелось запомнить каждый уголок, каждую трещинку, увидеть все до единого здания, мосты, парки и всех идущих по улицам людей.

Тетя Джун жила в районе Джамейка-Плэйн с бессмертной золотой рыбкой по имени Анри.

– Не Генри, а Анри. Это, в конце концов, французская рыбка.

Она повторяла эту шутку, сколько я себя помню. И каждый раз, когда я приезжала в гости, рыбка выглядела немного иначе. Когда я была маленькая, тетя могла убедить меня, что Анри говорит по-французски, но только с ней, а еще, что он умеет менять цвет, когда захочет. И я верила. Моя любовь к книгам и историям, которые рассказывала тетя Джун, подпитывала мое воображение, давая ему отсутствующую дома пищу. Возможно, моя страсть к интересным историям и определила выбор карьеры.

Некоторым, как я поняла со временем, суждено читать великие книги, другим же суждено писать их. Как правило, это разные люди. В молодости я решила, что смогу стать следующей великой американской писательницей. Но прошли годы, и, сколько я ни старалась, мне не удалось проникнуть в то волшебное место, где обитают истории в ожидании подходящего человека, который нашел бы их и придал бы им форму. Где-то между мыслью и чернилами истории, жившие в моем воображении, рассеивались в эфире. Дневники, которые Элис рекомендовала мне вести, были полны банальностей и детских переживаний, с периодическими упоминаниями снов или воображаемых обид от мальчиков и девочек, которых я считала друзьями. Тогда я считала, что в этих дневниках нет ничего достойного тех историй, которые я могла бы рассказать. Мне так хотелось бы вернуться к той девочке, записывающей свои мечты, и попросить ее быть внимательнее к тому, что пишет, вглядываться в изображаемые ею картины, пока не пробудятся воспоминания. Но это невозможно. Итак, я отправилась в Бостон, чтобы учиться преподавать написанное другими.

Приехали мы в теплый летний день, и тетя Джун ждала нас, сидя на переднем крыльце большого желтого дома, притаившегося в стороне от главной дороги. В нем были еще видны следы былого великолепия: темные деревянные полы и такая же отделка, окна со скошенными углами – все говорило о женщинах в длинных платьях и мужчинах, приподнимающих шляпы навстречу прохожим. Тетя Джун владела всем домом и жила на первом этаже, а выше располагались две квартиры. На втором этаже обосновался мужчина по имени Леонард, и в дождливые дни тетя пила с ним чай. Думаю, я знала Леонарда столько же, сколько и тетю Джун. Третий этаж занимала семья из трех человек. Супруги держали небольшую пекарню и вечером приносили нераспроданные остатки тете Джун и Леонарду. Мне кажется, их сын, Бойд, тогда не старше двенадцати, был в меня влюблен. Увидев меня, он всегда краснел и терял дар речи. Это было мило и, признаюсь, немного мне льстило.

– Давно пора. Я уж думала, вы никогда не доедете. – Тетя Джун обняла меня, шурша юбкой. – Мы с тобой повеселимся как следует, – шепнула она мне на ухо и лишь потом обняла сестру и кивнула моему отцу. – А вы двое можете валить.

Я полезла в багажник за чемоданом.

– Боже, Джун, да не спеши ты так украсть у меня дочь. – Мать пыталась пошутить, но слова застряли у нее в горле.

– Тогда заходите и выпьем по чашечке чаю на дорогу.

Тетя Джун подмигнула и обняла меня за талию, предоставив родителям собирать мои вещи и тащить их в дом. Три часа спустя, после слез и головной боли матери, они с отцом уехали, впервые оставив меня по-настоящему одну.

Следующий день начался хмуро, собирался дождь, но еще до полудня солнце разогнало облака, и тетя Джун решила, что самое время показать мне свой район. Мы отправились в близлежащий парк и пошли вдоль берега большого, окруженного зеленью пруда. Весь парк занимал импровизированный лагерь: нейлоновые палатки стояли и у воды, и под деревьями. Прямо на земле или на расстеленных одеялах сидели, ели, курили люди. На воткнутых в землю палках и на палатках висели плакаты, требующие у правительства вернуть украденные земли. Смуглокожие женщины с закинутыми на спину черными косами вели, судя по всему, серьезные разговоры со смуглокожими мужчинами.

– Что это такое?

– Они протестуют.

– Против чего?

– Почему бы тебе не спросить самой?

Я и помыслить не могла о том, чтобы заговорить с незнакомцем, но мне было по-настоящему любопытно. У нас в городе протестов никогда не было – там все были похожи друг на друга и думали одинаково. А если кто и думал иначе, то делал это тихо, за закрытыми дверями.

– Это индейцы? – прошептала я.

Тетя Джун засмеялась. Я знала про индейцев только из школьных учебников и телевизора. В моем убогом представлении вся история и существование индейцев сводились к воинственным дикарям, знахарям и Покахонтас.

– Да, и они тоже люди, Тыковка. Шептать вовсе не обязательно. Они знают, кто они такие, и, уверена, будут рады рассказать тебе, зачем здесь собрались.

Мы развернулись и медленно двинулись от пруда обратно к дороге. Прямо у тропинки у наполовину застегнутого входа в красно-зеленую палатку сидели женщина и мужчина. Они передавали друг другу сигарету, женщина что-то страстно говорила, энергично жестикулируя, но мы были слишком далеко, чтобы разобрать слова. Мужчина сидел спиной ко мне, подтянув ноги к груди и упершись подбородком в колени, и слушал. Увидев, что я смотрю на них, женщина замолчала. Когда наши взгляды встретились, вся моя смелость, которой я набиралась, чтобы заговорить с ними, мгновенно пропала. В ее глазах не было угрозы, но я смутилась, повернулась к тете Джун, которая разговаривала с дамой постарше, и отступила на тротуар. Проходящие мимо протестующие скрыли от меня женщину у палатки, а когда толпа схлынула, она по-прежнему смотрела на меня и махала рукой. Она указала в мою сторону, и мужчина тоже обернулся посмотреть. Я подняла руку и нерешительно помахала в ответ, и секунду-другую мы просто смотрели друг на друга сквозь проходящих людей и самодельные плакаты, под гулкий бой барабана. Женщина снова помахала, и я поняла, что она машет не мне, а пожилой даме, приглашая ее подойти к ним. Но та слишком увлеклась разговором с тетей Джун. Я стояла, в смущении скрестив на груди руки и уставившись на пробивавшийся сквозь трещину в бетоне одуванчик. Изучив цветок до мельчайших подробностей, я подняла глаза и увидела, что мужчина, наклонив голову, сверлит меня взглядом. Я попятилась к тете Джун, которая уже прощалась со своей собеседницей.

И тут мужчина крикнул:

– Рути? – Он вскочил на ноги. – Рути!

Мужчина уже шел в мою сторону. На мгновение мне показалось, что он кричит знакомой тети Джун, но его пристальный взгляд был явно направлен на меня, и я поняла, что он идет ко мне. Когда он приблизился, в груди возникла тяжесть, а на периферии зрения замелькали тени. Меня замутило, звуки доносились до меня словно из-под воды. Внезапно тетя Джун схватила меня за руку – так крепко, что начали синеть кончики пальцев. В тете Джун словно что-то сдвинулось: я чувствовала какое-то паническое электричество, струившееся из ее руки, когда она тащила меня за собой.

– Норма. – Она потащила меня прочь от собирающейся толпы и от приближающегося к нам мужчины.

– Тетя Джун, что случилось?

– Мне нехорошо. Нам надо уходить. – Тетя Джун покраснела и озабоченно подняла брови.

– Хорошо, пойдем.

– Рути! Подожди!

Тетя Джун шагнула мне за спину, закрывая меня от мужчины. Мы шли быстрым шагом. Сзади раздался молодой женский голос:

– Бен, ты куда?

Тетя Джун еще ускорила шаг и оглянулась через плечо на нагоняющего нас мужчину. Я тоже оглянулась – его карие глаза были устремлены на меня. Мы успели перейти через дорогу прежде, чем он догнал нас. Чувства начали возвращаться ко мне, как только нас разделила толпа, марширующая по улице. Мы уже почти бежали, и тетя Джун по-прежнему крепко держала меня за руку. Я снова оглянулась: мужчина уже исчез в длинной колонне протестующих. Но даже сквозь бой барабана и гомон толпы я по-прежнему слышала его крики:

– Рути! Пожалуйста, Рути!

В его голосе было такое отчаяние, что мне хотелось уверить его, что он обознался, но тетя Джун втащила меня в узкий переулок за домами, уставленный мусорными баками.

– Это было странно, правда? – На ее лице читалась тревога, хотя она пыталась спрятать ее за кривоватой улыбкой. – Давай пойдем в сторону дома, а по дороге купим чего-нибудь выпить. Я угощаю.

Стоя посередине переулка, пока тетя Джун переводила дыхание, мы смотрели на проходящую по улице колонну демонстрантов, но человека по имени Бен нигде не было видно.

Не доходя нескольких кварталов до дома тети Джун, мы зашли в ирландский бар. Во рту у меня пересохло, глаза защипало в полумраке после солнечного света, а от холодного кондиционированного воздуха по коже побежали мурашки. Тетя Джун взгромоздилась на барный табурет у стойки, я села рядом. В заведении пахло жареной картошкой и бургерами на гриле. Тетя Джун заказала нам тарелку картошки на двоих, два бокала пино гриджо и два стакана воды. Она пригубила вино, а я жадно выпила всю воду. Тете не сиделось на месте – так вела себя мать, когда мне снились странные сны или я опаздывала на пять минут из школы. Она поворачивалась на табурете каждый раз, когда кто-то входил в бар, и расслаблялась, только когда за ним закрывалась дверь.

– Все нормально, Тыковка?

Я кивнула, не отрываясь от третьего стакана воды. Бармен поставил перед нами тарелку с картошкой, и тетя Джун попросила принести уксус.

– Все хорошо. Просто странно. Тот парень вел себя так, будто знает меня.

– Наверное, ты похожа на какую-то его знакомую. – Она улыбалась, но ее обычно уверенный голос дрогнул.

– Видимо, так. – Я отпила вина и сморщилась от кислого вкуса. – Вино что надо.

– Дареному коню… Я угощаю.

Тетя Джун рассмеялась, и тревога начала рассеиваться – я почувствовала, как расслабляются мышцы и разжимаются стиснутые зубы.

– А против чего они протестовали-то? Я так и не спросила.

– Против несправедливого обращения. Мы были не слишком добры к индейцам.

Бармен, услышав разговор, повернулся к нам.

– А мне кажется, более чем добры. Им помогают, раз уж они сами не в состоянии себе помочь. Чего им еще надо?

– О, милый, ты, пожалуй, лучше знай подливай.

Тетя Джун поставила на стойку пустой бокал и подтолкнула его к бармену. Тот пожал плечами и налил ей еще. Мы просидели там весь день – ели орешки, потом заказали еще картошки, но уже с чизбургером, разрезанным на двоих пополам. Честно говоря, я мало что помню после четвертого бокала вина, разве только, что рассказывала тете Джун о своей детской подружке – подружке, о которой забыла после того, как меня отпустили в лагерь с Джанет.

– Когда я была маленькая, у меня была воображаемая подружка, – язык у меня заплетался, и я потянулась за стаканом воды.

– Как и у большинства детей. У твоей матери была воображаемая мышка, и она обвиняла нас, что мы хотим ее убить, если мы садились на «ее стул». – Она рассмеялась при этом воспоминании, хотя мне было сложно представить, что мать когда-то обладала воображением.

– Ее звали Рути. – Я сделала глоток воды и смотрела на стекающие по стакану капли конденсата. Тетя Джун заерзала на табурете. – Тебе не кажется это странным? Мою воображаемую подружку звали Рути, и тот мужчина тоже назвал меня Рути.

– Просто совпадение. – Тетя вытерла руки салфеткой.

– Да, наверное. – Открылась дверь, и в полутемный бар ворвался свет. – Немного безумное, пожалуй.

– Тыковка, я хочу тебя кое о чем попросить, а ты должна пообещать, что сделаешь. – Она попросила еще вина. – И не спрашивай меня почему. Клянешься?

– Клянусь. – Я зацепилась своим мизинцем за ее.

– Никогда не рассказывай матери о том, что произошло сегодня.

– Хорошо, – замялась я. – Но почему?

– Я же сказала не спрашивать почему. А ты поклялась.

Я пожала плечами и допила остатки воды. Тетя Джун расплатилась с барменом, одним глотком опустошила бокал и спрыгнула с табурета. Не помню, как мы дошли до дому, но помню, что проснулась среди ночи и меня рвало в унитаз в тесном туалете. Кафельная плитка приятно холодила кожу, и тетя Джун нашла меня там уже перед рассветом и помогла вернуться в постель. Мне приходилось выпивать и раньше, но тогда я впервые по-настоящему напилась. А воспоминание о том дне, о мужчине с темными глазами и именем Рути на языке, оказалось запрятанным, засунутым куда-то на задворки сознания на десятилетия, как и многое другое, что я должна была бы помнить, но не помнила.

Два года пролетели быстро, ведь чем старше становишься, тем быстрее идет время. Когда курсы стали более специализированными, а группы меньше, большинство занятий вместе со мной посещали одни и те же люди: Анжела, поэтесса, безумно влюбленная в другого поэта по имени Эндрю, явного гея, в свою очередь влюбленного в профессора Уолтерса; девушка со странным именем Тринити, одержимая Габриэлем Гарсиа Маркесом и выбравшая двойную специализацию – английская литература и испанский язык, – чтобы когда-нибудь прочитать его в оригинале; а также Джорджия из Джорджии, недовольная таким созвучием и предпочитавшая свое второе имя, Дезире. Она любила южную готику и безуспешно пыталась привить мне любовь к Фолкнеру. Мы с Дезире стали подругами на почве общей любви к тишине и одиночеству и проводили время вместе без особых разговоров и шума. Я никогда не спрашивала, почему ей так по душе тишина, а она никогда не спрашивала меня: нас и так все устраивало. В молчании мы не чувствовали себя одинокими. Но, как и с Джанет, непрочные дружеские узы, связывавшие меня с Дезире, в итоге разорвались. После окончания университета мы больше не общались. Казалось, кроме своих родных, я не могла ни к кому привязаться.

Марк подсел ко мне в поезде, когда я возвращалась в город после Рождества. Я, погрузившись в свои мысли, смотрела в окно на сияющие под зимнем солнцем заснеженные поля.

– Простите?

Я обернулась на его голос, но блеск солнца ослепил меня, и он предстал передо мной как силуэт, подсвеченный по краям, но темный и неясный внутри.

– Можно здесь сесть?

Я прикрыла глаза ладонью, пытаясь разглядеть его.

– Конечно. – Я отвернулась к окну.

– Меня зовут Марк.

Я снова обернулась к нему.

– Норма.

– Приятно познакомиться, Норма.

Я замялась, не зная, следует ли отвернуться обратно к окну или же продолжать смотреть на него. И тут он рассмеялся тихим хрипловатым смехом.

– М-да, неловко вышло. Продолжим разговор?

Теперь, когда я отвела глаза от окна, его черты прояснились. У него оказались темные волосы и голубые глаза – мне это показалось странным и интригующим. Гладко выбрит и коротко острижен, не по-военному, но аккуратно, в джинсах и белой в синюю полоску рубашке. Было видно, что он тоже разглядывает меня, изучает, пытаясь понять, отвернусь я к окну или нет. Я не отвернулась.

Мы проболтали всю дорогу, и объявление, что поезд прибывает в Бостон, застало меня врасплох.

– Может, поужинаем как-нибудь?

– Конечно. С удовольствием.

Марк снял мою сумку с багажной полки и поставил на сиденье, с которого я только что встала. Подхватив сумку, я вслед за ним вышла из вагона на платформу.

– А может, прямо сейчас?

– Сейчас?

– Почему бы нет? Не хочу, чтобы ты ушла и забыла, какой я интересный собеседник, – подмигнул он.

– Ладно.

Мы зашли в небольшой паб недалеко от вокзала, почти пустой, поскольку до вечера было еще далеко, и, устроившись в нише подальше от входа, заказали куриные крылышки и жареный сыр в панировке.

Марк был на несколько лет старше меня и работал в бухгалтерии юридической фирмы в Бостоне. Он играл по выходным в футбол и любил читать. Даже в эти первые часы знакомства я почувствовала себя достаточно свободно, чтобы поиздеваться над его любовью к фэнтези и фантастике. Мы смеялись. В моей жизни всегда было так мало смеха, что так громко смеяться казалось чем-то странным, но в то же время раскрепощающим.

Когда такси остановилось перед моим общежитием, он вышел из машины, чтобы подать мне сумку.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказал он.

– Я тоже.

Я дала ему свой телефон, и он подался вперед, чтобы поцеловать меня. Ненавижу клише, но я была уверена, что голова слегка кружилась не от пива, а от его близости.

Рядом с Марком я становилась девушкой, которая смеется в общественных местах, заговаривает с незнакомыми людьми в очереди к кассе, танцует в баре после нескольких коктейлей. Меня по-прежнему тянуло в тишину библиотеки и покой, наступавший в общежитии днем по вторникам, когда все уходили на занятия или занимались у себя. Я по-прежнему звонила Дезире, и мы вместе ходили в кафе и занимались. Иногда меня все еще пугало общество незнакомых людей, но Марк понимал это и осторожно заставлял высунуться из раковины. Я обожала, когда он брал меня за руку и подводил к кучке людей на вечеринке. Я краснела, но его руки у меня на талии было достаточно, чтобы мне хватало смелости заговорить и не замыкаться в той другой версии себя, так напоминающей мою мать.

Через восемь месяцев после нашего знакомства я привела Марка на ужин к тете Джун.

– Так-так. Вот мы наконец и встретились. – Как только мы вошли, тетя Джун продефилировала навстречу Марку.

– Тетя Джун, ты прямо как злодей из сказки.

Она пропустила мое замечание мимо ушей и, взяв Марка за руку, повела в столовую, где Элис и Дезире накрывали на стол. Бутылка красного вина была уже открыта и наполовину пуста.

– Вижу, вы начали без нас. – Я прикоснулась губами к щеке Элис.

– Для аппетита, дорогая моя.

– А теперь ты говоришь как злодей из сказки, – засмеялась я.

Вечер пролетел быстро. Оглядываясь назад, я думаю, что это, наверное, был один из счастливейших вечеров в моей жизни – за столом с дорогими мне людьми; все слегка пьяные от вина. Мы говорили наперебой и смеялись. Марк столько улыбался, что едва не потрескались губы. На следующий день я проснулась с пересохшим ртом и колоколами кьянти в голове, и мне подумалось, что ни разу за вечер я не вспомнила о родителях, ни разу не пожалела, что их нет с нами. Ко мне начало подкрадываться знакомое чувство вины, и я разозлилась на себя за то, что позволяю ему омрачать мне радость. Плохое настроение длилось весь день, а вечером, когда я затащила Марка на поэтический вечер Эндрю, оно испортилось окончательно.

Мне не нравились стихи Эндрю, но я, как сокурсница, пошла поддержать его, а Марка пригласила в надежде, что он разделит мои страдания.

Мы сидели на шатких деревянных стульях в последнем ряду, и Анжела оказалась рядом с Марком, с другой стороны. Стоило мне их представить друг другу, как они начали болтать, словно были знакомы много лет. Эта легкость общения вызвала у меня одновременно зависть и отвращение – едва познакомились и так непринужденно общаются. Они пытались включить меня в разговор, но я чувствовала себя посторонней, словно подслушивала интимную беседу, хотя ничего подобного не было. Разговор зашел о работе Марка, и выяснилось, что он не любит свою начальницу, которую тоже зовут Анжела. В течение следующего часа они шепотом восторгались стихами. Я сидела и смотрела вперед, а рука Марка лежала у меня на колене. Меня не так легко разозлить, но, пока они перешептывались, во мне копилось раздражение – маленький твердый комок посередине живота разрастался, словно плющ, по всему телу и по лицу. При этом я понимала, что ни Марк, ни Анжела тут совершенно ни при чем.

– Я не умею читать мысли, Норма. Ты пригласила меня послушать, как твой друг читает стихи. Ты что, хотела, чтобы я сидел и молча дулся?

– Нет, конечно, нет.

– Или ты ревнуешь? – Кафе и Анжела уже остались позади, и в его голосе звенело веселье. – Ревнуешь ведь?

– Да не ревную я. Просто меня раздражало, что вы постоянно болтали. – Я ускорила шаг.

– Ревнуешь. – Он, пританцовывая, шел спиной вперед лицом ко мне. – Все-таки ты меня любишь.

– Ты меня раздражаешь. Иди нормально.

– Ревнуешь. Признайся же.

Я пронзила его взглядом, которым, как сказала бы мать, можно было убить. Но он выжил.

– Признавайся.

Он произнес это нараспев, и я дрогнула.

– Хорошо. Я немного ревновала. А теперь можешь развернуться и идти рядом?

– Мне кажется, ты меня любишь, Норма.

– Я сама тебе это говорила.

– Да, но теперь у меня есть эмоциональное доказательство.

– Ревность и любовь не одно и то же.

– А я вот думаю, что одно, и расцениваю это как подтверждение.

– Подтверждение чего?

– Того, что я принимаю правильное решение.

Мы пошли дальше, держась за руки, и я позволила себе улыбнуться, просто идти рядом с Марком, наслаждаться этим прекрасным мгновением. Чувство вины, давившее меня весь день, растворилось в теплом августовском воздухе.

Через три недели мы ужинали с Марком у него дома. Комната в общежитии еще оставалась за мной, но большую часть времени я проводила у него. Я приготовила спагетти карбонару, мы болтали о каких-то пустяках, и тут он положил на стол кольцо и придвинул его к моей тарелке. Моя вилка со свисающими с нее макаронами застыла на полпути. Я смотрела то на кольцо, то на Марка, то снова на кольцо.

Он улыбнулся.

– Ну так как?

– Что как? – я проглотила спагетти и улыбнулась в ответ.

– Выйдешь за меня замуж?

Я положила вилку и ложку на стол и взяла кольцо – тонкое золотое колечко с круглым бриллиантом посередине. Когда я подняла его, бриллиант сверкнул в луче света.

– Мне самой его надеть?

– Если ты ответишь «да», то я могу помочь.

– Наверное, – улыбнулась я.

– Значит, «да»!

Через несколько недель после того, как Марк сделал предложение, я досрочно закончила семестр и получила степень по литературе со специализацией преподавание. Я все еще пыталась написать очередной великий роман, но, к своей досаде, не могла продвинуться дальше первых абзацев. Слова вечно были не те, они всегда казались вымученными. Но я знала, что в классе мне не понадобятся свои слова – в моем распоряжении было столько прекрасных слов, написанных за сотни лет уже умершими людьми. А мертвые не возражают, если мы вспоминаем их и пересказываем их истории. Марк пытался вдохновлять меня на писательство, покупая мне дорогие ручки и тетради, и у меня до сих пор сохранилась целая их коллекция – сотни чистых белых листов.

На выпускную церемонию родители приехали в Бостон. Они провели все выходные с тетей Джун и познакомились с Марком. Это была их первая встреча, до того они только слышали о нем от меня по телефону. Он произвел хорошее впечатление, и перед отъездом родители одобрили нашу помолвку. На дорогом мне фото, которое я храню рядом с фото матери на пляже, мы стоим под деревом: я, Марк, тетя Джун, Элис, мои отец и мать. Хотя меня столько держали взаперти, а мать привила мне несоразмерное чувство вины, довлеющее над всеми моими эмоциями, тогда мне казалось, что они дали мне хорошую жизнь, надежный фундамент.

На следующий день после выпуска я забрала свои вещи из общежития и переехала к Марку. Мать красноречиво поджала губы, выражая молчаливое неодобрение. Она относилась к тому поколению женщин, для которых слово «феминизм» было ругательным, а «жизнь во грехе» казалась чем-то предосудительным. Но я была счастлива и рисовала себе свой будущий дом, полный света, из открытых окон которого будет звенеть смех, заставляя улыбаться проходящих мимо соседей. Я намеревалась жить в доме, куда сквозь раздвинутые занавески смотрит солнце, где играют во дворе дети, где фотографии не умещаются на стенах и где нет места разговорам вполголоса. И я выбрала Марка себе в попутчики.