– Не знаю, зачем вы ищете ее в лесу. Там ее нет. – Мама сидела у костра, отбросив туфли с истончившимися от старости подошвами в сторону. В одной руке она держала картофелину, в другой нож, а пальцы ног погрузила в мягкую землю рядом с костром. – Только время тратите понапрасну. Она где-то там.

Мама подняла руку с ножом и сделала широкий жест, указывая на весь мир сразу.

За те годы, что прошли после исчезновения Рути, мама научилась по-своему принимать ситуацию. Она изо всех сил старалась не тосковать. По-настоящему радоваться у нее не получалось, как не получалось и полностью избавиться от гнева, сколько ни ходи в большую каменную церковь в городе, но с тоской она справлялась. Справлялась, смиряла ее и не давала прорываться наружу. Для этого ей нужно было верить, что Рути где-то живет, растет, ест мороженое, читает книги и не забывает свою маму. А мы не перечили. Но продолжали искать. Прочесывали леса, берега озера, изучали лица незнакомых девочек возраста Рути. Мы искали, но ничего не нашли.

– Джо, иди-ка сюда, сядь. – Она помахала мне картофелиной. Мы с Беном и Чарли только что вернулись, в очередной раз осмотрев полосу леса за ягодными полями, и я расчесывал свежие комариные укусы сзади на шее. Я подошел и сел рядом. Она потерла мне шею покрытыми картофельным крахмалом руками. Ее руки приятно холодили зудящую кожу. Я бы не сказал, что заменил маме Рути, но после ее исчезновения стал младшим ребенком. Быть младшим, последним – это ответственность. Ответственность, которой я не оправдал. Потому что, как и мама, верил, что Рути жива и ждет, когда мы ее наконец найдем. А пока не нашли, я был лучшей заменой Рути для мамы и потому сидел с ней рядом. Иногда провожал ее в церковь и изо всех сил стараться слушаться. А в тех редких случаях, когда тоска поднимала голову, держал ее за руку, пока она плакала.

Я не могу похвастаться мудростью. Пожалуй, вся моя жизнь вполне красноречиво свидетельствует о ее отсутствии. Однако кое-чему я все же успел научиться. Вот что я понял за годы, что прошли после пропажи Рути до моего отъезда из Мэна навсегда: трудно искать того, кого невозможно найти, а еще труднее заменить этого человека в сердце своей матери. Не хочу сказать, что не хотел тогда найти Рути – хотел, – но склонялся к мнению мамы. В тех лесах Рути не было, и, даже если я был неправ и ее маленькое тельце лежало где-то, ведомое лишь солнцу и луне, мне вовсе не хотелось найти ее такой – одни мертвые кости. Поэтому искать ее было трудно, но мы все-таки искали. Эти поиски как бы означали, что мы не забываем ее и по-прежнему любим. В тот год, до самого отъезда в середине августа, когда снова подступало чувство потери, после ужина в последних лучах летнего солнца мы обшаривали кусты, заглядывали под упавшие деревья, но уже не звали ее по имени. Наш зов никто бы не услышал, кроме нас.

– Нас все меньше и меньше. – Мама прихлебывала чай после ужина. Слышно было только тихое гудение комаров и потрескивание огня. – Если так пойдет дальше, мы не сможем работать на этих полях.

Папа кивнул и подался ближе к костру, чтобы свет упал на блокнот.

– Наверное, люди находят работу получше и поближе к дому. Сюда дорога длинная, особенно если ехать не хочется.

Он вытащил нож, который носил на поясе, аккуратно заточил карандаш и проверил свои записи за день. Количество ящиков, вес каждого и фамилия сборщика – все было записано аккуратными столбиками.

В то лето – наше последнее в Мэне – нас было совсем мало. В нашем лагере одни знакомые лица. Бен приехал из Бостона, а Чарли взял отпуск на работе, потому что на ягодных полях платили больше. Кроме нас были только старики Джеральд и Джулия, близнецы Хэнк и Бернард, вдова Агнус с тремя детьми – остальные уже отделились, стали взрослыми со своей работой и семьей. И, конечно, Фрэнки. Много лет спустя, к своему изумлению, я снова найду Фрэнки на сборе черники на тех же самых полях, живого и по-прежнему пьяного, с изрезанным морщинами лицом и почти беззубым ртом. Разило от него так, что свалило бы с ног, если подойти, но все же это был Фрэнки – тот, кто в редкие моменты трезвости еще помнил Рути.

Мне было пятнадцать в то лето, когда дневная палящая жара тянулась, неохотно уступая место сырой ночной прохладе. Мне не терпелось поскорее вырасти, чтобы ходить на костры на горе Аллен и пить пиво, которое Бен покупал и прятал от мамы. Но по мере того как сборщиков становилось все меньше, веселье, казалось, тоже затухало и умирало. Хорошо помню, с каким нетерпением я ждал выходных. Даже если не было веселья на горе, оставались еще купание в озере и девочка по имени Сьюзен в желтом купальнике, тайком от родителей посматривавшая в мою сторону. А в то лето еще и аттракционы приехали.

Я дошел до конца ряда и ждал, когда наконец подъедет папа и даст сигнал закончить работу. Если честно – а на пороге смерти честность дается гораздо легче, – я не особенно усердно собирал ягоды. Мы с Беном по-прежнему работали в паре, но он шел с другой стороны ряда, и, кажется, пахал вовсю. Было жарко, и мы знали, что в городок в паре миль от нас по Девятке приезжает ярмарка с аттракционами. Я вычищал сучком грязь из-под ногтей, как требовала мама, и вдруг почувствовал под ногами дрожь. Земля тряслась. Я бросил сучок, встал, прикрыв ладонью глаза от солнца, – и увидел проезжающий караван грузовиков с горками и шатрами, уродцами и фокусниками, гадалками и зверями, которых видел только в книжках. Казалось, в воздухе повеяло сахарной ватой. Когда мимо прогрохотал последний грузовик, Бен уже стоял рядом.

– Знаешь, это совсем другое дело, чем ярмарки у нас дома, – сказал он, когда мы возвращались вдоль грядки, которую обирали.

– В каком смысле?

– У них тут настоящие аттракционы, а не только эти маленькие поезда и катание на пони. Есть и чертово колесо, и карусели, которые крутятся так быстро, что можно и проблеваться.

– Я не проблююсь.

Конечно, я не знал, проблююсь или нет. По правде говоря, я лишь надеялся угостить Сьюзен сахарной ватой и, если повезет, уломать поцеловаться.

В тот ясный субботний вечер Бен, Мэй и Чарли острили, что самая подходящая погода грешить – чтобы было в чем покаяться наутро. Мне тоже отчаянно хотелось немного погрешить. Внутри меня словно натянули, перекрутив, веревку, и она была готова сорваться. И нам нужно было куда-то пойти. Подальше от тени деревьев, от отголосков наших собственных голосов, зовущих Рути. Подальше от постоянного страха найти ее где-то в лесу. В кошмарных снах я иногда действительно находил ее – выбеленные солнцем косточки, едва прикрытые платьицем, – и старался поскорее забыть эти тяжелые сны; на следующий день работал до изнеможения. Иногда я просыпался, плача от страха и одновременно облегчения. Я никогда не верил в смерть Рути, но разве не лучше было бы знать наверняка? Разве мама не выбросила бы детские ботиночки, будь она уверена, что Рути нет в живых?

Вечер был сухой и теплый, легкий ветерок освежал, но не холодил. Нам был слышен шум ярмарки и виден синюшный отсвет неоновых огней в небе. Из темноты нас приветствовал непрерывный тонкий звон колокольчиков. Помню, как мои длинные тощие ноги с выпирающими из-под загорелой кожи костями словно сами собой понесли меня вперед, на запах леденцов, машинного масла и передвижных туалетов.

Чарли нагнал меня и, ударив кулаком в плечо, пошел рядом.

– Притормози, Джо. А то еще устанешь, пока дойдешь.

Я стукнул его в ответ и бросился бежать. Бен и Мэй рванули за мной, хрустя подошвами по гравию в темноте.

Мне никогда еще не разрешали ходить на ярмарку. Остальные ходили с тринадцати лет, но меня мама не отпускала из-за того, что пропала Рути. Я не понимал, в чем тут смысл, но не спорил. В этом году, после того как папа искоса взглянул на нее, она наконец уступила. Папа хранил заработанные нами деньги под сиденьем грузовичка. У каждого из детей младше шестнадцати – теперь я остался такой один – был свой конверт, на котором папа записывал плоды летних трудов. Деньги откладывались на ботинки и школьные принадлежности. Несмотря на то что школу я бросил, папа все равно не отдавал мне всё. Он сказал, что если уж я решил быть взрослым, то пора начинать вносить свою долю в семейный бюджет. Но в тот вечер он разрешил мне взять немного денег. Прежде чем мы отправились на ярмарку, еще до захода солнца, он незаметно сунул мне в руку несколько купюр и хлопнул по спине.

– Трать с умом. Больше до самого дома не получишь.

Я запихал отсыревшие в кулаке деньги поглубже в карман и то и дело поглаживал себя по ноге, проверяя, на месте ли они. Когда я ощупывал карман в десятый или, возможно, в сотый раз, Чарли нырнул под веревку, натянутую между двумя шатрами. Я шел за ним. Мы подождали в темноте, чтобы никого не было рядом. Никто из нас не собирался отдавать заработанные тяжелым трудом деньги за входной билет. Решившись наконец шагнуть под искусственный неоновый свет, я зацепился за что-то ногой, и земля стремительно полетела навстречу. Я успел выставить вперед руки и повернуться боком, и упал бедром на уже холодную и влажную от вечернего воздуха траву, и тут же вскочил, стряхивая со штанов мусор. Чарли сам едва не упал от хохота.

У меня под ногами на земле, согнувшись буквой «Г», лежал Фрэнки, а рядом – выпавшая из разжавшихся грязных пальцев пустая бутылка.

– Господи, Фрэнки. Какого черта?

– Ты меня разбудил. – С третьей попытки ему удалось подняться и стать прямо.

– Ты сделал мне подножку.

– Ничего подобного.

Выговорив это заплетающимся языком, он зашел за шатер, спустил штаны до щиколоток и оросил веревку, под которой мы только что проползли. Я покачал головой и повернулся к Чарли, который все еще смеялся.

– Да пошел ты, – я отвернулся от него и углубился в толпу.

Невозможно предугадать, что сказанные кому-то слова окажутся последними, а потом, когда все кончено и человека уже нет, смириться с этим трудно. Сколько лет я перебирал в голове слова, которые мог бы сказать тогда Чарли, чтобы он узнал, кем был для меня, как я его любил. Слова, которые вряд ли он когда-нибудь от меня слышал. Но вместо этого прожил все эти годы, вспоминая ту фразу, полную не любви и восхищения, а вызванную смущением злости. А последнее, что я сказал Рути, не дотягивало даже до слова – прижатый к губам палец, чтобы не выдала меня. Слова, и высказанные, и невысказанные, – странная и сильная штука.

На ярмарке кипела жизнь, толкались люди всех возрастов и габаритов. На моих глазах какой-то толстяк втиснулся в сиденье чертова колеса рядом с такой же толстухой, и я задумался, как они поднимутся в воздух – выдержит ли стальная конструкция. Дети хватались за ручки, торчащие из шеи деревянных лошадок, и пастельная краска облезала с каждым очередным ездоком. Местные подростки тайком распивали разбавленный виски. Звери в клетках и за оградами бродили взад-вперед или спали, рычали и мяукали. Я ходил, глазея по сторонам, вбирая в себя все увиденное. В воздухе стояли запахи летнего пота и сахара, шипело и шкворчало масло, и сигналы, возвещавшие о чьем-то выигрыше мягких игрушек и шариков, дешевых часов и пластикового жемчуга, перекрывались возбужденными криками призеров. Я подслушал несколько разговоров и впервые в жизни съел корн-дог. Бен и Мэй ушли на деревянную трибуну с друзьями и подругами с ягодных полей, а Чарли догнал меня и слегка ткнул кулаком в плечо. Я мог бы извиниться тогда за то, что послал его, но, увы, не сделал этого. У карусели мы повернули и направились к палатке предсказателя будущего, но тут услышали доносившийся из-за строя временных туалетов голос Арчи Джонсона.

– Ты, сучара. Деньги мои верни.

Чарли развернулся к намечающейся драке. У меня екнуло в животе. Арчи Джонсон был здоровенный парень, чуть старше Бена, и всегда злой как черт. Про него говорили, что он из утробы матери вылез уже размахивая кулаками и ругаясь. В тусклом свете аттракционов мы увидели лежащего на земле Фрэнки. Арчи наступил ему ногой на горло, и в уголках рта Фрэнки появилась пена.

– Отпусти его, Арчи. Не будь козлом. – Чарли шагнул к ним. Я попытался схватить его за руку, но он уже успел отойти.

Братья Арчи, почти такие же здоровые, как он сам, засмеялись и заговорили с братом на нашем языке, которому родители нас не учили. Я не понимал почти ни слова, но по их виду и ухмылкам понимал, что ничего хорошего они не говорят. Они жили в паре часов езды от нашего дома. В какой-то дыре, откуда мои родители уехали, еще когда никого из нас не было и в проекте.

– Эти Джонсоны дрянные люди, еще с детства помню их, и дети их ничуть не лучше, – говорила мама каждый раз, когда кто-то из них выкидывал что-нибудь летом в Мэне: дрался с местными или таскал вещи из магазина, обычно виски и сигареты. Казалось, они всегда искали повод подраться, а когда повода им не давали – срывали злость друг на друге. Видеть по крайней мере одного из них с синяком под глазом или разбитыми костяшками пальцев утром в понедельник было обычным делом. Но в тот вечер они нашли себе жертв: опустившегося забулдыгу и юного идеалиста. Один из братьев Арчи – не помню, кто именно, – вышел из тени, уперся своими твердыми мозолистыми ладонями в грудь Чарли и толкнул. Чарли покачнулся и упал на землю, но это его только еще больше разозлило, потому что Арчи так и давил Фрэнки на горло.

– Отпусти его. – Чарли встал и шагнул к Арчи, глядя ему прямо в глаза.

– Нет.

– Отпусти.

– А что ты мне сделаешь, гордый краснокожий, – ухмыльнулся Арчи.

Несмотря на темноту, было видно, как вспыхнул Чарли, – он снова шагнул вперед и встал почти грудь в грудь с Арчи. Единственное, что разделяло их, – корчащийся на земле задыхающийся пьяница.

– Он безобидный алкаш. Отпусти его.

Арчи взглянул на своих братьев, и с неожиданным для меня проворством двое здоровых парней схватили Чарли, заломив ему руки за спину. Арчи снял ногу с Фрэнки и ударил Чарли в живот с такой силой, что, клянусь, было слышно, как из того вышел воздух. Я развернулся и побежал искать Бена. Я бежал, не чуя под собой ног. Ярмарочные огни размазались в яркую неоновую полосу. Шум крови у меня в ушах заглушил колокольчики и жестяные трубы. Я нашел Бена и Мэй на трибунах – они курили и делили бутылку с какими-то незнакомыми мне белыми. Рука Мэй лежала на ноге тощего парня с зализанными назад желтыми волосами и сверкающей белозубой улыбкой. Запыхавшись, я не мог выдавить из себя ни слова и просто схватил Бена за локоть и тащил, пока они с Мэй не побежали за мной, требуя объяснений. Когда мы забежали за туалеты, свет остался позади. Темнота и тишина пугали. Арчи и его братьев нигде не было видно, а на земле сидел окровавленный Фрэнки, положив голову Чарли себе на колени. Он раскачивался взад-вперед, плача и бормоча «Отче наш».

– Нуччинен васок эпин чиптек… да святится имя Твое. – Фрэнки замолк и поднял глаза. – Я просто хотел выпить, а деньги выпали у него прямо из кармана, – всхлипнул он. – Они всё пинали и пинали его. В живот и по голове. Они его пинали и пинали, Мэй. – Фрэнки запинался, и плакал, и продолжал укачивать Чарли, вытирая нос рукавом рубахи, пропитавшимся его кровью. – Он уже затих и не двигался, а они всё пинали.

– Заткнись, Фрэнки. – Мэй припала к земле. Тот парень, что был с ней на трибунах, подошел и встал рядом. – Чарли. Чарли, это Мэй. Проснись. – Но Чарли не просыпался. Чарли не двигался. Парень с желтыми волосами поднял Мэй с земли, а Бен наклонился и взял Чарли на руки. Фрэнки все хныкал.

– Заткнись, Фрэнки! – крикнул я. Мне хотелось просто разбить Фрэнки его мерзкую пьяную рожу, но вместо этого я развернулся и пошел за братьями.

Бен, держа на руках обмякшее тело Чарли, перешагнул натянутую между шатрами веревку, будто ее и не было. Мэй и я поднырнули. Ночь была тихая. Живность, прятавшаяся в лесу и в сырых канавах вдоль Девятки, как будто бы знала о нашем приближении, как будто бы понимала, как все серьезно.

– Что случилось, Джо? – еле слышно прошептала Мэй. Тишина, темнота и недавняя жестокость почти лишили нас голоса.

– Это Фрэнки. – Я с трудом подбирал слова.

– Это Фрэнки сделал?

– Нет, Мэй. Чарли, он заступился за Фрэнки. Фрэнки украл у него деньги.

– У кого? У Чарли?

Мне было никак не собраться с мыслями, и я все перевирал. Перед нами шел Бен, тихо, но уже медленно. Бен был сильным, самым сильным из нас, но чем дальше он шел, тем слышнее было его дыхание, тяжелое и шумное.

– Арчи Джонсон. И его братья. Это были их деньги.

– Ненавижу эту семейку. Дрянь, а не люди. Если Чарли… – Мэй осеклась.

– Все же обойдется, правда, Мэй?

Она не ответила, и, когда я уже собрался повторить вопрос, темноту прорезал свет фар и к нам подъехал парень с желтыми волосами на огромной, как лодка, машине.

– Залезайте, подвезу вас.

Я забрался на заднее сиденье, и Бен положил голову Чарли мне на колени. Бен держал его ноги, а Мэй села вперед. Чарли не шевелился, только в горле у него иногда что-то булькало. Когда мы подъехали к лагерю, осветив фарами костер, мама с папой встали, прикрыв ладонями глаза, ослепленные и растерянные. Мы вчетвером вытащили неподвижное тело Чарли с заднего сиденья и внесли во времянку, а мама кричала, и не без причины, все это время.

– Что… Чарли? Бен, что? – заикался папа.

– Он вступился за Фрэнки, а братья Джонсоны его избили.

Мэй уже шла к двери с ведром, куда мы набирали воду для питья. Мама сидела на полу рядом с сыном, гладя его по голове. Я стоял в углу, чувствуя, как внутри нарастает гнев. Он жег мне изнутри кожу и натягивал мускулы, так что пальцы сами собой сжались в кулаки. Я повернулся, чтобы уйти, полный решимости найти Арчи Джонсона и избить его, как он избил Чарли. Эта сцена стояла у меня перед глазами: мои полные яростной энергии кулаки и беззащитный корчащийся Арчи.

– Несбыточные мечты, – годы спустя сказал мне Бен. – С тобой было бы то же самое, что и с Чарли, – и что бы мы потом делали?

Я успел дойти до костра, брошенного и уже гаснущего, когда меня нагнал Бен. Он обхватил меня, прижав мои руки к бокам, и держал так, не говоря ни слова. Наверное, он думал, что поступает правильно, не дает мне погибнуть от рук братьев Джонсон. Наверное, думал, что, если он будет держать меня так, обхватив руками, со мной все будет хорошо и я вырасту нормальным подростком. Жаль, что он ошибался. Вместо этого я закупорил ярость внутри, а потом она вырывалась наружу так, что я буду стыдиться до самого последнего вздоха. Я никогда не прощу себе, что бросил Чарли одного, с алкоголиком, который не мог даже стоять, не то что драться. Я не мог понять, почему не остался с ними там, в темной тени шатров, почему не встал рядом с ним, почему не принял на себя часть побоев. Если бы удары достались нам обоим, может, мы оба бы выжили – конечно, в синяках и униженные, но живые.

Мама омыла окровавленное лицо Чарли слезами и молилась над ним день и ночь, пока в изнеможении не забылась беспокойным сном.

– Не смей бросать меня, Чарльз Майкл. Не смей меня бросать. Просыпайся. Я твоя мать, и я велю тебе открыть глаза и взглянуть на меня.

Но он так и не открыл глаз, и из Мэна мы уезжали придавленные горем. Папа закутал Чарли в одеяла, и они с Беном осторожно уложили его на матрас. Матрас мы взяли во времянке, и мама ремнями и шпагатом закрепила его на платформе пикапа. Я сидел с одной стороны, а Бен с другой, мы держали матрас, чтобы не сползал, и смотрели на распухшего до неузнаваемости Чарли. Мэй ехала за нами в машине. Мы покинули поля в середине августа, передав обязанности бригадира мексиканцу по имени Хуан.

Мы не искали братьев Джонсонов, но, когда мы собирали вещи, нам сказали, что они удрали к границе, бросив свои поля, сразу же после того, как выбили жизнь из Чарли. Мистер Эллис был в дурном настроении, и оно испортилось еще больше, когда папа заявил, что мы уезжаем досрочно. Арчи я увидел несколько лет спустя, он тогда только вышел из тюрьмы. Это было на дороге – я уезжал, бросив все, что знал и любил, а он ловил попутку, направляясь в Нью-Брансуик. Я узнал его издалека по габаритам. Когда он поднял большой палец, я повернул руль и направил потрепанный пикап прямо на него. Колесо съехало на обочину, и он прыгнул в канаву. Я проехал мимо. Не знаю, хотел ли я промахнуться, но вышло вот так. Может быть, если бы сбил, то просто поехал бы дальше и больше не вспоминал бы об Арчи Джонсоне. Как бы там ни было, надеюсь, он сломал себе что-нибудь или, по крайней мере, обосрался. Должно же быть хоть какое-то возмездие за то, что он сделал.

Чарли покинул этот мир где-то в Нью-Брансуике. Думаю, каждый ухаб и выбоина на дороге отдавались в нем болью, хотя у него на лице это и не отражалось. Минут через двадцать после того, как мы пересекли границу, он испустил вздох, от которого сошлись бы тучи, будь они на небе. Но день был солнечный – безразлично прекрасный. Я смотрел на грудь брата в ожидании, что она поднимется, но этого не случилось, и Бен заколотил в заднее окно пикапа. Папа остановился на обочине, мама зарыдала. Мы стояли у дороги, наш мертвый брат лежал в кузове, а скорбящая мать кричала на деревья и рвала высокую траву на обочине, и тонкие красные линии порезов крест-накрест покрывали ей руки, пока она, глубоко верующая женщина, проклинала Бога.