Комната была слишком маленькой для такого скопления людей. Слегка пахло плесенью, как пахнет в старых домах, домах, впитавших в свои стены счастье и горе. Домах, где трещины в штукатурке помнят смех, а полы много раз омыты слезами. В этом доме жила семья, и запахи рассказывали ее историю, которая могла бы быть и моей. Эта спальня баюкала моих спящих братьев и защищала их от кошмаров. Я заглянула внутрь и увидела лежащего на кровати тщедушного человека с дряблой желтушной кожей. Пока я смотрела на него, такого съежившегося и больного, его помутневшие от лекарств и истощения глаза попытались сфокусироваться на мне. И по его щекам потекли слезы.

– Привет, Джо.

Я выдохнула эти слова с ожиданием, к которому примешивался ужас. Да, я уже теряла близких, но никогда не стояла совсем рядом со смертью. И никогда не была рядом с братом, однако сейчас я ждала вместе с другими у двери в маленькую комнату. Мэй взяла меня за руку и ввела внутрь, а Бен промокнул пот с лица Джо бумажным платком. Джо всхлипнул и отвернулся.

– Оставь меня, Бен, – тихим хриплым голосом проговорил он. – Оставь меня в покое.

Джо поднял руку и взял платок, а я присела на край постели. Он поморщился, и я встала, испугавшись, что причинила ему боль.

– Не волнуйся, Рути. Мне теперь от всего больно. Никто в этом не виноват, просто что есть, то есть. Садись, пожалуйста. – Он снова поднял руку и указал на то место, откуда я только что встала, приглашая сесть.

Я осторожно села, не зная, что сказать. Было странно слышать, как кто-то другой называет меня Рути. Всю дорогу из Бостона в Новую Шотландию я снова и снова повторяла это имя – шепотом, громким голосом, пару раз выкрикивала, даже назвалась Рути в придорожном кафе в Нью-Брансуике. Оно звучало уже почти знакомо, как будто стало наконец моим.

– Рути? Все нормально? – Мэй присела на кровать напротив рядом с Беном.

– Да, извините. Просто меня никогда раньше не называли Рути.

– Тебя называли Рути много раз, просто ты не помнишь. Но не бойся, зато мы помним.

– Да. Прости. Ты, конечно, права. Просто я…

– Потрясена, – вставила Мэй, не дождавшись продолжения.

– Да, потрясена и счастлива, что я здесь. Очень-очень счастлива.

– Погоди, сейчас еще мама проснется. Надеюсь, она не умрет от радости.

Мэй и Бен рассмеялись, и Джо попытался присоединиться к ним. Я тоже засмеялась в надежде, что мой смех просочится в трещины этого дома, которого меня лишили. Я не знала, на своем ли месте здесь, в этом доме, с этими людьми. Но, с другой стороны, и про дом, в котором выросла, ничего такого сказать не могла. Конечно, узнать это невозможно и думать – пустая трата времени. Но я все равно думала. Пыталась представить, что могло бы быть, если бы я не сидела на том камне, если бы не была такой тихой и доверчивой. В то же время мне было стыдно думать об этом, стыдно предавать память родителей, стыдно за то, что я не рассказала своей вновь обретенной семье о тете Джун и Элис, о том, как меня любили, пусть и иначе.

– Мэй, ты не достанешь ботинки Рути? – Джо указал на шкаф.

Мэй залезла в шкаф и вытащила пару детских ботиночек. Из одного торчала кукла, сделанная из носков. Глаз-пуговичка висел на одной нитке. Мэй сдула пыль и вручила их мне.

– Это твои, – сказал Бен. – Мама не позволяла их выбросить.

Я провела пальцем по старой, потрескавшейся коже. Было сложно поверить, что когда-то я носила такие малюсенькие ботинки. Мэй наклонилась ко мне и вытащила куклу, разгладила ее сделанные из пряжи волосы, старые и потрепанные.

– Они так и стояли на полке с тех пор, как ты пропала. Один только раз я достал их, чтобы показать Лее. – Джо начал задыхаться и закрыл глаза, чтобы отдохнуть.

– Лее?

– Лея – дочь Джо. Хорошая девочка. Лучше нас всех, думаю, – объяснила Мэй.

– Конечно, – прошептал Джо, не открывая глаз. – Ты с ней еще познакомишься. Она теперь все время приезжает.

Я не знала, что мне делать с ботиночками и куклой. Поставив ботиночки рядом с собой на кровать, по причинам, ведомым только высшим силам, я поднесла куклу к носу и втянула в себя воздух. За пять десятилетий на полке вдали от полей Мэна запах костра и летнего вечера так и не выветрился. Возможно, кукла пахла лишь пылью, но в тот момент она вернула меня домой.

– Пожалуй, мы с Беном займемся ужином и оставим вас вдвоем, чтобы вы снова познакомились. – Мэй встала и поманила Бена за собой.

Выходя, он опустился на колени и обнял меня.

– Я знал, что это была ты. В Бостоне. На демонстрации. Я знал, что это ты.

Несмотря на возраст, Бен все еще оставался сильным мужчиной, и его объятие было крепким, казалось, он мог бы поднять весь мир.

– Прости, что не узнала тебя, – я почувствовала подступающие слезы, которые жгли меня изнутри, выталкивая стоявший в горле комок вверх, к глазам.

– В этом нет твоей вины. Тебе не за что просить прощения, Рути. Не за что. – Бен встал и вышел вслед за Мэй.

Логика подсказывала, что он прав, но в таких ситуациях она не особенно уместна. Я могла бы расплакаться, когда мать посадила меня на заднее сиденье машины. Могла бы убежать. Могла бы помнить. Но ничего этого не случилось. Я позволила превратить себя в Норму. А теперь мне хотелось быть Рути. Я сжала куклу в руках.

– Ты мне снилась. Я не видел твоего лица, но слышал, как ты смеешься.

Джо закашлялся, сотрясаясь всем телом от напряжения. Я взяла бумажный платок и отерла слюну. Джо снова заплакал.

– Какой ужас, что ты запомнишь меня таким. Что ты и моя Лея будете помнить только больного умирающего Джо. – Он сделал глубокий вдох. – Я вовсе не был ангелом – не верь, если кто так скажет, когда меня не станет. Я сам разрушил свою жизнь, но как бы хотел, чтобы мы знали друг друга, когда я еще не был таким. До того как озлился на весь мир.

– Мне тоже хотелось бы. Не знаю, почему это случилось именно с нами, но мне хотелось бы узнать тебя теперь, послушать твои рассказы. – Я потянула за нитку, и глаз куклы встал обратно на место.

– А я хотел бы послушать тебя. Ты хорошо выглядишь, наверное, у тебя была нормальная жизнь. Хотя бы так. О тебе заботились.

Веки у Джо задрожали, дыхание замедлилось, и он уснул. Я подалась вперед, взяла его руку – совсем холодную и тонкую – и держала в своих, пока не заболела спина, потом осторожно опустила ее на одеяло. Выскользнула из комнаты, стараясь не разбудить его, прикрыла дверь и пошла по коридору. В гостиной слышались голоса.

– Мама, вот твой чай. Рути немного посидит с Джо, а потом выйдет к тебе, – говорил Бен.

Сама не понимая почему, я нырнула в туалет, заперла дверь и присела на крышку унитаза. Она была пластиковая и прогнулась под моим весом. Во мне начало подниматься унаследованное от матери чувство вины, но я загнала его обратно, ополоснула лицо холодной водой и пошла в гостиную.

Моя мать оказалась совсем маленькая, но не как Джо – ее иссушили годы, а не болезнь. Увидев меня, она поставила чашку с чаем на столик рядом с креслом.

– Я молилась о тебе. – Она протянула ко мне руки, и я подошла и взяла их в свои. – Молилась, чтобы ты вернулась к нам. Твой отец так бы обрадовался.

Она не плакала, но ее темно-карие глаза заблестели.

– Прости меня.

– Рути, тебе-то за что просить прощения?

– Не знаю. Просто казалось, что это нужно было сказать.

Она засмеялась.

– Что ж, я тебя не прощу, потому что не за что. А теперь обними-ка меня как следует, за все пятьдесят лет.

Я наклонилась и обняла ее, вбирая в себя запах. От нее пахло не дымом костра и картошкой, а детской присыпкой и розовым шампунем – и это был запах моей мамы.

– Я тебя помнила, – я присела на оттоманку лицом к ней, – но думала, что все это выдумываю, что ты мне мерещишься. Ты снилась мне, я даже писала о тебе в дневниках. Моя мать – то есть Линор, моя мать Линор – говорила мне, что это сны. Что ничего этого не было на самом деле.

Моя мать, женщина, которая родила меня и любила меня дольше всех на земле, улыбнулась и смахнула со щеки несколько слезинок.

– У меня есть маленький коттедж на озере в Мэне, совсем недалеко от ягодных полей. – Я остановилась, чтобы перевести дыхание, чтобы как следует припомнить все, чтобы она поняла, что я любила ее все это время. Она это заслужила. – И когда я приезжаю туда, захожу в воду и смотрю на луну, то чувствую твой запах и слышу твой голос. Все эти годы я не могла понять, в чем дело, но меня это странно успокаивало.

– Я рада, что ты смогла хоть что-то сохранить. Должно быть, тебе пришлось нелегко. Мне очень жаль. – Она снова заплакала.

– Здесь нет нашей вины, – попыталась я утешить ее.

Она слабо улыбнулась.

– Такая жалость, что твой папа так и не узнал, что ты жива и здорова. Он был хороший человек. Что ж, мы все встретимся в будущей жизни, и они с Чарли уж точно будут рады тебя видеть.

Я неверующая, но, помимо любви ко мне, у обеих моих матерей было нечто общее – вера в любящего Бога. И ради них, ради этих женщин, которые столько выстрадали, я уступила.

– Нас ждет еще одна душа. У меня была девочка. Хорошенькая маленькая девочка. Ей было не суждено жить в этом мире, но она будет с нами в следующем, – сказала я.

Мама подалась вперед в кресле и взяла меня за руки.

– Как ее звали?

– Сара.

– Сара, – прошептала она, прижимаясь лбом к моему лбу. Никогда в жизни я еще не чувствовала, что меня так любят, как в тот момент. – Мы впишем ее имя в семейную Библию рядом с твоим.

После моего первого субботнего ужина в семье моя мама попросила съездить с ней в церковь.

– Мне очень хочется представить тебя отцу Майклу.

Я сидела на оттоманке лицом к ней. Это быстро вошло у меня в привычку – смотреть на мать, которую я не знала, следить за выражением ее глаз – рада ли она, или хмурится, когда ее что-то огорчило.

– Съезжу с удовольствием.

Я не лгала. Хотя в детстве я не любила ходить в церковь, здесь было совсем другое. Это так много значило для нее, и мне хотелось доставить ей удовольствие.

Наутро я оделась в лучшую одежду из той, что взяла с собой, и приехала, чтобы забрать маму.

– Больше никто не поедет? – спросила я, когда она устроилась на пассажирском сиденье.

– Нет, я велела им остаться дома. Сегодня ты только моя. – Подавшись ко мне, она взяла меня за руку и ненадолго задержала ее в своей.

Деревянная свежеокрашенная церковь выглядела солидно. Снаружи ждала кучка людей, чтобы поздороваться со священником. Многие отошли в сторону, пропуская нас веред. Я поймала на себе несколько неловких взглядов и поняла, что в городке обсуждали мое возвращение. Когда я встречалась с ними глазами, они улыбались и отворачивались.

– Отец Майкл, это моя дочь Рути.

Он взял мои руки в свои.

– Что ж, милостивый Господь привел вас домой. Я так рад видеть вас здесь, вместе с матерью. Она всегда вас помнила, говорила о вас. Такое впечатление, что по ее рассказам я знаю ту маленькую девочку, которой вы были.

Мне хотелось отнять руки, но это было бы невежливо. Ладони у меня вспотели, но, видя радость на лице матери, я решила немного потерпеть. Наконец священник отпустил меня, и мы вошли внутрь. Синие стекла витражей и темная деревянная отделка создавали полумрак. В церкви было прохладнее, чем снаружи, и пахло ладаном, старым хлебом и виноградным соком, а еще духами, которые предпочитают пожилые женщины. Служба была длинная и незнакомая, но мне нравилось сидеть рядом с мамой, держась за руки, слушать ее дрожащий старческий голос, когда она пела, смотреть, как она кивала и улыбалась, когда что-то ей нравилось.

– Давай съездим пообедаем. Я угощаю. – Она сияла в своем розовато-лиловом брючном костюме, с губной помадой под цвет, вдохновленная словом Божиим.

– Хорошо, только куда поедем? Не забывай, я здесь ничего не знаю. Ты будешь показывать дорогу.

– Ничего страшного. Поворачивай налево, а дальше все прямо и прямо, пока не упремся в океан. Это там, за горой.

Я выехала с парковки, помахав людям у церкви, видимо, все еще заинтригованным моим появлением.

Когда мы выехали из города, она начала рассказывать и словно ожила. Мимо мелькали поля и фермы, а она рассказывала мне о той Рути, которой я когда-то была.

– Знаешь, я ведь помню, как ты родилась. Столько лет прошло, а как будто вчера это было. Ты была маленькая, вся еще скользкая, но с густыми черными волосами. Клянусь, я могла бы сразу же заплести тебе косички. – Она засмеялась своей шутке.

Мы ехали вверх по склону горы, пока земля снова не стала плоской, а деревья вдоль дороги не расступились, открыв новые поля и фермы.

– Несмотря на то что это был декабрь, я рожала тебя под деревом, где из поколения в поколение появлялись на свет индейские дети. Было холодно, но у нас был костер и горячий чай. Ты не торопилась, но оно того стоило. Мой последний ребенок, и последний, рожденный под тем деревом. Твой папа вымыл тебя подогретой водой, которая пахла сосновыми иголками. От тебя пахло Рождеством.

– Интересно.

– Что интересно?

– Я всегда отмечала свой день рождения двадцать третьего августа. Моя мать, Линор, говорила, что я родилась в этот день.

Она замолчала и стала смотреть в окно на пролетающие мимо пейзажи.

– В тот день ты пропала. Один из худших дней в моей жизни. Что ж, можно понять, почему она выбрала эту дату.

Земля впереди начала опускаться к воде. Синева бухты оттеняла фоном зелень полей. Мы подъехали к развилке и резко повернули направо, вдоль береговой линии. Впереди показалась верхушка маяка с широкими черными и белыми горизонтальными полосами. У дороги стояло несколько машин, а рядом за дощатыми уличными столами сидели люди и ели из картонных тарелок.

– Лучшая рыба с жареной картошкой во всей округе. Прямо из гавани. – Она указала туда, где на волнах раскачивались несколько рыбачьих лодок.

Воздух здесь был прохладнее, чем в долине, и в ноздри ударил запах креозота и морской воды, смешанный с ароматом жареной рыбы. Мы сделали заказ в окне, вырезанном в стене маяка. На табличке я прочитала, что это действующий маяк, а также ресторан с торговлей навынос и почта. На секунду я вспомнила Марка – ему бы это место показалось милым. Мы нашли стол с зонтом и сели есть.

– Расскажи про моего отца. Если можно.

– О, конечно можно. Я могу говорить о нем бесконечно. – Она откусила кусок рыбы и улыбнулась мне. – Вкусно, правда?

Я согласилась – рыба действительно была потрясающая.

– Мы с твоим отцом познакомились в городе. Он приехал к своей сестре Линди, это было еще до того, как она вышла замуж и переехала подальше. У него были каникулы в индейской школе, а я приехала в город вместе с отцом. Мой отец был плотником, он строил дома. Хотя он был индейцем, его все равно нанимали, потому что хорошо работал. Линди его откуда-то знала – не знаю уж, как они познакомились, – и пригласила его на жаркое из оленины, ее коронное блюдо. И твой отец был там. Он был такой высокий, красивый. Я с него глаз не сводила. Мне было пятнадцать, и я сразу влюбилась. Потом он сказал мне, что, как только я вошла в кухню Линди, он решил, что женится на мне.

У нее на подбородке осталась капля соуса тартар, и я перегнулась через стол и стерла ее. Она улыбнулась мне, как улыбаются матери послушным детям.

– Ему оставалось учиться в школе еще год, но мы переписывались. Я хранила эти письма, но до них добрались жуки, и они рассыпались в пыль. Но кое-что из его писем я помню. Он был способный. Когда ему исполнилось шестнадцать, он ушел из индейской школы, пришел к моему отцу и попросил разрешения жениться на мне. Но только после того как устроился работать на лесопилку. Хотел показать, что уже мужчина и годится мне в мужья.

Моя жареная рыба с картошкой остывала. История захватила меня, и мне стало не до еды. Вода у нас за спиной отступала, начался отлив.

– Линди научила меня шить, и, пока не появился Бен, я шила.

Ей доставляло радость рассказывать об этом, а мне хотелось все запомнить.

Покончив с едой, мы уселись на скамейку с мороженым и смотрели, как отступает вода, а чайки дерутся за брошенные булочки от хот-догов и чипсы.

– Они хорошо к тебе относились? Та, другая семья? – спросила она, оторвавшись от ванильного мороженого.

– Да, они любили меня, по-своему. Заботились обо мне.

– Хорошо. – Она помолчала. – Может, когда-нибудь я смогу их простить.

Вечером, вернувшись в мотель и записав все услышанное – даже рука заболела, – я позвонила тете Джун. Я просила ее поехать со мной, но она отказалась, сказав, что будет лишней. Но просила позвонить, когда появится время.

– Привет, тетя Джун.

– Привет, Норма, милая. – Она замолчала, ожидая, пока я продолжу.

– Они такие замечательные, тетя Джун. – Я снова расплакалась. – Просто исхожу слезами, если так пойдет дальше, у меня их скоро, наверное, и не останется. – Я всхлипнула в трубку.

– Тебе надо выплакаться, Норма… или…

– Норма, тетя Джун. Просто зови меня Нормой.

– Не сдерживай слезы. Элис всегда говорила, что это все равно что терпеть, когда хочется пописать, – в конце концов станет больно, так что лучше не сдерживаться, а выплакать сразу.

– Элис и правда так говорила? – рассмеялась я.

– Ну, могла бы сказать. Ты же прислушаешься к совету, если он от Элис.

– К твоим советам я тоже прислушиваюсь, тетя Джун.

– Ну, раз так, расскажи мне о них.

Я рассказала ей все: полный отчет о последних нескольких днях, о слезах, о смехе и о печальном состоянии Джо. Рассказала про ботиночки и куклу, которая теперь сидела, прислоненная к подушке у меня в мотеле, про мой настоящий день рождения. Я рассказала ей, что у моей матери карие глаза, что у меня есть мудрая сестра Мэй и спокойный и сильный брат Бен. Что я из народа микмак и Бен и Мэй обещали рассказать мне, что это значит. Что моя смуглая кожа и темные глаза не выделяются в этом доме. Тетя Джун к месту хмыкала и восклицала, вздыхала и смеялась. Время уже шло к полуночи, и, когда пришла пора заканчивать разговор, у меня уже болело все тело.

– Люблю тебя, тетя Джун.

– Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи.

Несмотря на то что легла поздно, встала я на заре. Сварив чашку кофе в маленькой кофеварке в мотеле, я сразу поехала к дому. Мэй встретила меня в дверях.

– Заходи. Поможешь приготовить завтрак?

Не спала одна Мэй, и в доме было тихо. Она протянула мне пару картофелин.

– Первые два слова на языке микмаков, которые надо выучить, – «тапатат» и «битивей». Картошка и чай. – Она рассмеялась и протянула мне картофелечистку.

Я повторила слова несколько раз, пока не уверилась, что запомнила.

– А ты говоришь…

– По-микмакски? Не-а. Больше у нас никто не говорит. Мама с папой раньше говорили, но, думаю, с возрастом и она уже забыла. А нас никто не учил. Мы раньше знали ругательства, но я уже забыла. Мы с Беном пытаемся, но это трудно. Однако «тапатат» и «битивей» знают все. – Она снова засмеялась. – Можешь учить вместе с нами.

– Я бы хотела. – Я опустила взгляд на свои руки, мокрые и измазанные картофельным крахмалом, и продолжила чистить. – Мэй… – я помолчала, не находя нужных слов. – Тебе не кажется странным, что я никогда не знала, даже не подозревала, что я индианка? Разве человек не должен знать о себе такие вещи?

– О, какой серьезный вопрос спозаранку.

Мы обе рассмеялись.

– Нет. Белые столетиями пытались вытравить из нас все индейское. Ничего удивительного, что ты не помнишь. Но теперь, когда ты знаешь сама, нужно, чтобы и другие знали. Нужно попытаться почувствовать это. Нельзя, чтобы эти сволочи победили. Надо вернуть то, что у нас отняли. Мы все должны пытаться. А для начала запомни, что «битивей» значит «чай».

Они много смеялись, мои родные. Даже если разговор был серьезным, все равно смеялись. Это было совсем ново для меня – столько эмоций наружу.

Мэй заварила чай, а я начистила картошки на всех и мелко нарезала ее для картофельных оладий. Посередине стола стоял домашний хлеб, а Мэй поджарила бекон. Я положила еду на тарелку и уже собиралась отнести ее в комнату Джо, когда появился Бен с ним на руках.

– Хочу поесть за столом, как член семьи, – сказал Джо.

Бен посадил его рядом со мной. Когда все расселись, мама прочла молитву. Моя другая мать, несмотря на свою религиозность, никогда не заставляла нас читать молитву перед едой. Это оказалось для меня ново. Молитва была короткой, а потом вокруг зазвенела посуда, как и положено за семейным столом. Бен помогал Джо, которому с трудом удавалось удержать еду на вилке. Это было трогательное зрелище: мужчина кормит своего брата, вытирая капли жира от бекона у него с подбородка.

– Привет!

Входная дверь отворилась, и в кухню вошла молодая женщина, наверное, под тридцать. Она наклонилась и поцеловала Джо в макушку.

– Доброе утро, папа. Доброе утро, киджу. – Она поцеловала мою мать в лоб. – Тетя Мэй, дядя Бен.

Она бросила на меня быстрый взгляд, взяла кусочек бекона с тарелки Мэй и сунула себе в рот.

– А вы, должно быть, моя тетя Рути. – Она перегнулась через стол и пожала мне руку.

– А вы, должно быть, Лея.

– Каюсь.

Бен подвинулся, а Лея села рядом с Джо и, взяв вилку, сменила дядю – подцепила кусочек оладьи и поднесла ко рту своего отца. Джо с усилием проглотил и хлебнул чаю.

– У вас с Леей похожая ситуация. Мы познакомились всего пару месяцев назад. Столько надо наверстать, а времени осталось всего ничего. – Джо попытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся. Отдышавшись, он заметил: – Видимо, только одному мне моя смерть кажется смешной.

Через полторы недели после моего приезда, в одно прохладное пасмурное утро, когда Джо и мама спали, Бен и Мэй уехали за покупками, я впервые осталась одна в доме, где провела первые годы жизни. Я изучила семейное фото: маленькая девочка, которой была я, щурилась на солнце, а красавец Чарли так широко улыбался, что невозможно было не улыбнуться, глядя на него. Нашла фото, которое послала им, где я хмурилась, что тетя Джун находила очаровательным. Кто-то поместил его в альбом вместе с фотографиями Бена, Мэй, Чарли и Джо. И вот она я, вставленная и закрытая пластиком, будто никогда и не пропадала. Я уже готова была расплакаться, когда открылась дверь и вошла Лея. Мы никогда не оставались с ней вдвоем. Но мы обе так недавно познакомились с Джо, что хотели проводить побольше времени с ним.

– Бросили тебя одну? – Она повесила куртку на спинку стула.

– Нет, одни в магазине, другие спят. Твой папа, например, но, уверена, обрадуется, если ты его разбудишь.

– Нет, пусть поспит. Мне кажется, он только во сне и отдыхает от боли.

Лея села рядом со мной и стала рассказывать мне о фотографиях, о том, как в детстве проводила в этом доме выходные с дедушкой и бабушкой. Она рассказывала про моего отца, молчаливого, сильного, высокого даже в старости. Он брал ее с собой на охоту, учил делать силки на кроликов из веток и играть на скрипке. Лея скучала по нему. Я тоже скучала, но не так, как она. У нее были два десятка лет рядом с ним, а у меня – только фотографии. Она рассказала мне о своей матери, Коре.

– Они все еще женаты. Ты это знала?

– Нет.

– Вот. Его не было так долго, а открытки приходили всегда из разных мест. Однажды родные нашли его, он был тогда на Западе, но домой возвращаться не захотел. А потом, когда они узнали, что он живет в Мэне, киджу решила, что лучше оставить его в покое.

– Почему он не вернулся ради тебя?

– Он долгое время не знал о моем существовании. Так хотела моя мама, а киджу говорила, что он заблудшая душа, а заблудшие души сами должны найти дорогу домой.

Я взяла ее за руку.

– Мне кажется, он иногда сдерживается, когда мы разговариваем. Думаю, боится сказать что-то такое, отчего я уйду. А мне никак не удается убедить его, что я буду рядом, пока он здесь.

Я так быстро освоилась, как будто мы никогда не теряли друг друга. Вскоре я тоже начала сидеть с Джо, спать в соседней кровати, слушать его тяжелое прерывистое дыхание, давать ему пить, когда пересыхало во рту, и следить, чтобы он вовремя принимал лекарства. Он протестовал, говорил, что не может обременять меня, но я чувствовала, что так надо.

Однажды утром, когда на рассвете я лежала в его комнате и смотрела на потолок и танцующие в луче солнца пылинки, Джо кашлянул.

– Думаю, хорошо бы прокатиться всем вместе, – сказал он.

Я привстала в постели, опершись на локти, и повернулась к нему.

– Не думаю, что это хорошая мысль. Тебе же будет больно, нет?

– Мне уже все равно. Лучше двигаться, жить – мне осталось совсем мало. Я знаю, что теперь это может случиться в любой день. Так что давайте прокатимся.

Позже, после долгих препирательств, Бен усадил Джо на пассажирское сиденье своей машины, обложив его подушками со всех сторон и пристегнув ремнем, и мы отправились в путь. Мы с Мэй сидели сзади, Бен вел машину, а Лея осталась с бабушкой и помахала нам с крыльца, когда мы выезжали по длинной, усыпанной гравием дорожке.

– Ты как, Джо? – спросила Мэй, положив руку ему на плечо.

Джо тяжело дышал.

– Нормально.

Он врал, но я уже поняла, что не стоит спорить с умирающим.

Мы ездили весь день по дорогам, где много лет назад я проезжала с Марком. Некоторые казались знакомыми, другие новыми. После обеда мы остановились на обочине грунтовой дороги, где на фундаменте остались развалины маленького дома. Щупальца плюща изящно вились вокруг пустых косяков и осколков стекла. Лужайка заросла полевыми цветами и травой. Это было одновременно грустно и красиво.

– Здесь жила тетя Линди. Ее уже давно нет, но она готовила лучшее в мире жаркое из оленины. – Нажав на кнопку, Джо опустил стекло и сделал глубокий вдох, словно чувствовал запахи с кухни тети Линди. – Она была папиной сестрой. Здесь недалеко начинается тропа к охотничьей хижине нашего деда, но мы не можем ее найти.

Все замолчали, погрузившись в воспоминания, которых у меня не было. И я тоже молчала, по-своему скорбя об их потере.

– Крупная была женщина. Господи, здоровущая, – сказал Бен.

– И полная любви, – вставил Джо.

– Скорее полная мяса и хлеба. Но и любви тоже, Джо. Соглашусь. – Мэй коротко рассмеялась.

– Когда она обнималась, мы всегда боялись, что она нас задушит. А ты, Рути, тогда была совсем кроха. Мы боялись, что ты в ней утонешь.

Джо зашелся низким хриплым смехом. Потом затряслись плечи у Мэй. Она поджала губы, пытаясь сдержать смех, но он прорвался наружу. За ней рассмеялся и Бен. Смех, как зевота, штука заразная, и мне ничего не оставалось, как смеяться вместе с ними. Мы смеялись до слез, а Мэй перегнулась пополам, держась за живот.

– Хва-а-атит. – Она пыталась остановиться, но стоило ей, переведя дух, взглянуть на Бена, как смех начинался снова.

– Мне надо пописать, – с трудом выдавила я, задыхаясь.

Мне пришлось присесть у дороги, пока моя сестра загораживала меня своей курткой от братьев, смех которых отдавался эхом между деревьев.

– Я на туфли себе написала! – крикнула я, что вызвало у Мэй новый приступ хохота.

Когда мы наконец сели в машину, братья уже успокоились, но стоило Джо и Бену переглянуться, все началось сызнова. Мы так долго смеялись, сидя в машине, что уже забыли, над чем смеемся. Только когда Джо начал кашлять, нам удалось взять себя в руки.

– Спасибо, – сказала я.

– За что? – взглянула на меня Мэй.

– По-моему, я так никогда в жизни не смеялась.

Домой мы возвращались длинной дорогой, через Северные горы, а потом вдоль берега залива Фанди. Солнце садилось, окрашивая облака розовым и лиловым. Закат из сахарной ваты, сказала Мэй. Мы опустили окна, и прохладный соленый воздух омывал нам лица, так что порозовели щеки. Небо посинело, потом почернело, и над нами зажглись яркие звезды. Потом мы остановились в поле, и Бен помог Джо выбраться из машины. Посреди поля, на моей родине, вместе с людьми, которых я никогда не знала, но любила, я легла и смотрела, как ползут по небу звезды.