Тире наводит на меня грусть. Его простота слишком много упускает. Оно не предполагает ни сокрушительных бед, ни вдохновляющих радостей. Все извивы и повороты человеческой судьбы разглаживаются и стираются. Тире на могильном камне совершенно недостаточно. То, что вокруг, более значимо. Имя, вырезанное курсивом или солидным шрифтом. Иногда на сером граните выгравировано лицо, возвращающее умершего к жизни. Тире же – эта черточка, изображающая весь жизненный путь, – не значит ровно ничего.

Хрустнув коленями, я наклонилась и провела по кромкам тире пальцем. Они были холодные и гладкие, и боль в пальце, который я порезала, извлекая зерна граната, утихла. Под ногтем осталось пятно от гранатового сока. Резчики еще не добавили год смерти, а на могиле уже пробивалась трава. Случайный прохожий мог подумать, что она еще не покинула этот мир. Я принесла на могилу ветряной колокольчик – маленькие оловянные цилиндрики, свисающие с букета серых роз. Вдавливая его в плотную землю у надгробия, я услышала ее голос – она говорила, что эти колокольчики не играют музыку, а издают раздражающий набор звуков. Вздохнув в ответ, я надавила на маленький инструмент сильнее. У меня под ногтем грязь смешалась с гранатовым соком. Я коснулась колокольчика пальцем, чтобы он зазвучал, поскольку ветра не было. Потом прошептала короткую молитву, надеясь, что его не украдут, поцеловала верх надгробия и пошла прочь мимо рядов гранитных камней, легко переступая через лежащих в шести футах подо мной мужчин и женщин. Обхватив себя руками, чтобы немного согреться, я пыталась разобраться в путанице чувств. Я надеялась, что мать не разозлится за то, что я пытаюсь найти женщину из снов. Даже теперь, после всего, что я узнала, мысль о том, что она посчитает меня неблагодарной дочерью, была невыносима.

* * *

Мать умерла во сне холодной ночью в конце сентября, тихо оставив меня и этот мир. Работница пансионата позвонила мне в 7:45 во вторник, когда я собиралась на работу. Я взяла отгулы до конца недели и позвонила тете Джун. С того дня, когда она рассказала мне о моем прошлом, мы не общались как родные, любящие друг друга люди. Эти месяцы, после того как я узнала правду, и до смерти матери, были, пожалуй, самыми одинокими в моей жизни. Мы с тетей Джун вели себя корректно. Мы перезванивались – разговоры сводились к обсуждению матери и ухода за ней. Не было ни смеха, ни приглашений в гости. Пять десятилетий, каждый день, что я прожила как Норма, тетя Джун предавала меня. А мать обвинять я уже не могла.

Позвонив тете Джун, я отправилась в пансионат, полная ужаса оттого, что предстоит увидеть мать. Но когда я приехала и сильные руки Джанет обхватили меня за плечи, я испытала не ужас, а облегчение. Мать выглядела спокойной и умиротворенной. Рот не перекошен гримасой. Руки не хватаются за что попало, чтобы унять тревогу. Глаза закрыты и не бегают лихорадочно в поисках кого-то или чего-то знакомого. Придвинув стул, я села у кровати, взяла ее за руку и просидела так, наверное, минут пять. Погладив ей руку, я поцеловала ее и положила обратно на грудь. Потом подписала бумаги у медсестры, чтобы тело передали в похоронное бюро, и пообещала приехать на следующий день забрать фотографии, а остальные вещи попросила отдать в благотворительные организации. Заехала в похоронное бюро, чтобы обговорить детали. Мать сама запланировала все через месяц после смерти отца, поэтому уточнений было мало. Мне предложили кофе и бумажный платок, но я отказалась. И только когда я вернулась домой и уселась за стол в кухне, скорбь вонзилась в меня, как нож, сильно и глубоко. Там, в тишине кухни, я плакала. И это был не тихий горестный плач. Я рыдала, открыв шлюзы слез. Сердце тяжело бухало, в горле жгло, но я никак не могла остановиться. Скорбь, казалось, полностью овладела мною. В свои пятьдесят четыре я осталась совсем одна, и утешить меня было некому.

Похороны состоялись через три дня. В комнате, пахнущей сиренью и призраками, собралась кучка людей. Мать лежала в гробу в своем любимом синем платье. Мы с тетей Джун обменялись несколькими тихими фразами. Пришли попрощаться дамы из церкви. Пришла и представилась дальняя родственница, которая не виделась с матерью несколько десятков лет, – она прочла некролог в газете и посчитала необходимым прийти. Пожав мне руку, она села, а тетя Джун наклонилась ко мне и шепнула:

– Вампирша. Просто хочет поучаствовать в церемонии. От таких, как она, которые постоянно читают объявления о смерти, у меня мороз по коже.

Я не смогла сдержать улыбку. Мать похоронили рядом с отцом. Положив букет роз на могилу, я ушла. Я по-прежнему иногда прихожу ее навестить и всегда радуюсь, что никто не забрал ветряной колокольчик.

Переселив мать в пансионат, я продала дом и вернулась в свою квартиру. Тетя Джун прожила у меня неделю, помогая с похоронами, и, как ни хотелось мне злиться на нее, ее присутствие утешало. Теперь, когда не было родителей, не терпевших шума, тишина приобрела другой оттенок. Она стала как-то легче. Тетя Джун села напротив, поставила между нами бутылку виски и протянула мне хрустальный стакан – родители пили из них, сколько я себя помню. Свадебный подарок, полученный много лет назад.

– Давай выпьем. За твоих родителей. Несмотря на все их недостатки, мы их любили.

Она плеснула янтарной жидкости в оба стакана.

– Недостатки?

Я опрокинула стакан, выпив виски до дна. Глаза заслезились от обжигающей жидкости.

Тетя Джун сделала вид, что не заметила моей неловкости, и налила еще.

– Недостатки, да. Пожалуй, они зашли слишком далеко, но ты не можешь сказать, что они тебя не любили. – Она смотрела на меня поверх стакана.

– Может, мои настоящие родители тоже меня любили?

Тетя Джун молчала, в тишине жужжала лампа. Она откашлялась.

– Я не могу изменить прошлое, Норма. Могу помочь только с будущим. Ты у меня единственное любимое существо на свете. Ты – последнее, что заставляет меня жить, не дает сдаться и умереть. Видит бог, я уже старая, но я хочу довести тебя до конца.

– Ты бы могла что-то сказать раньше. Могла бы рассказать все, когда я спрашивала, почему у меня такая темная кожа. У тебя была возможность, но ты помогала им поддерживать этот чудовищный, омерзительный обман.

Я выпила и чересчур резко опустила стакан, так что стол дрогнул.

– Норма, – произнесла тетя Джун с ударением, стараясь достучаться до меня. – Линор была моя сестра, и я ее любила. Любила и поэтому делала все, чтобы она была счастлива. Были ли последствия? Да. У нее развилась мания, она вечно боялась, что тебя найдут и отберут у нее. Поэтому она пила. Но ты не можешь сказать, что она не любила тебя, что не заботилась о тебе.

– У меня могли бы быть братья и сестры. Я бы могла жить в доме с открытыми окнами, где люди смеются или ссорятся, а потом мирятся. У меня могли бы быть… – В гневе люди часто говорят лишнее. Им больно и хочется, чтобы и другим стало больно. И я не хотела говорить этого вслух, но не могла остановиться. – Разве тебя не смущает, что где-то у меня могут быть настоящие родители, которые по мне скучают и даже не знают, что со мной случилось? У меня могут быть братья и сестры. Она так боялась меня потерять, но, тем не менее, она сделала то же самое с другой семьей. Я не могу к этому относиться так легко, как ты.

Тетя Джун смотрела не на меня, а сквозь меня. Голова начинала кружиться. Мне хотелось только одного – заснуть. Может, это все лишь дурной сон. Все непонятное всегда объяснялось дурными снами, и этот сон был худший из всех.

– Я тебе помогу, – прошептала она через стол.

– Как поможешь?

– Расскажу тебе все, что знаю, и помогу найти твою семью. – Моя тетя Джун была не из плаксивых. Я только раз видела ее в слезах – на похоронах Элис. Но, сказав это, она заплакала. – Только обещай, что я по-прежнему буду твоей тетей. Больше у меня никого нет.

– Тогда говори. – От виски я сделалась злой.

– Завтра. Завтра все тебе расскажу. Мне нужно поспать.

Впервые, взглянув на свою тетю, я увидела перед собой старуху. Она всегда была полна жизни, энергии. Странно было видеть ее такой подавленной, со ссутулившимися плечами и опущенной головой. Мне бросились в глаза пигментные пятна у нее на руках, глубокие морщины вокруг глаз, истончившиеся руки.

– Завтра. – Я допила остатки из стакана и оставила ее сидеть за столом одну.

* * *

– Думаю, нам надо проехаться, – сказала тетя Джун.

Когда я проснулась, она уже сидела за столом и ела подогретый в тостере английский маффин с арахисовой пастой, а рядом на тарелке лежал нарезанный банан. Я смотрела, как она макает ломтики банана в расплавившуюся арахисовую пасту.

– Проехаться? – Голова немного болела, и хотелось просто отдохнуть спокойно, принять ванну.

– Мне нужно тебе кое-что показать. Ты это уже видела, но теперь увидишь по-новому.

– Почему так загадочно?

– Мне нужно набраться храбрости. И потом, иногда одних слов недостаточно. Так что давай, поехали. – Голос у нее был усталый и слегка безнадежный.

Следуя указаниям тети Джун, мы выехали из Августы и поехали на север по трассе I-95, пока не добрались до Девятки. Маленькие городки уступили место фермам и полям, машины сменились тракторами, а дорога стала ухабистой. Маршрут мне был хорошо знаком – этой дорогой я ездила в коттедж у озера, но сейчас она казалась другой. Казалось, я еду здесь первый раз – впервые вижу фермы, работников в полях с блестящей на солнце потной темной кожей. Мы остановились у придорожного магазинчика, чтобы купить воды и зайти в туалет. Магазин был старый, и внутри пахло хлебом, кофе, бензином и чем-то жареным. Дверь была маленькая, проходы между стеллажами узкие, двери холодильников запотели. На полках рядом с продуктами лежали инструменты, а все посетители, видимо, знали друг друга. Табличка сообщала, что за магазином находится бар.

Заправив машину и купив немного еды, мы продолжили путь по Девятке.

– Уже близко. Езжай помедленнее, – сказала тетя Джун.

– Что близко?

Глянув в зеркало заднего вида и убедившись, что сзади никого нет, я сбавила скорость. Тетя Джун не ответила, просто смотрела вперед на дорогу.

– Здесь, съезжай.

Она показала на старую грунтовку. Я свернула и остановила машину. Тетя Джун вышла и аккуратно закрыла за собой дверцу. Выключив двигатель, я последовала за ней. Справа тянулось голое поле, еще покрытое пеплом выжженной травы. Слева виднелась густая роща. Тетя Джун пошла к месту, где землю, казалось, недавно перекопали.

– Здесь она тебя нашла. На этом самом месте.

Я глубоко вздохнула.

– Ты была одна, сидела на камне, который здесь раньше был.

Я не раз проезжала мимо этого места, мимо камня. Проезжала вместе с матерью, направляясь на озеро. Мне стало трудно дышать. Ветер стих, на небе не было ни облачка, но мне хотелось, чтобы там что-то было. Хотелось посмотреть на что-то, кроме этого поля и взрыхленной земли там, где раньше был камень. Нужно было зацепиться взглядом за что-то и унестись прочь из этого места. Мимо прогрохотал грузовик, вздымая пыль, и прервал начинающийся приступ паники. Я провожала его взглядом, пока он не скрылся из вида.

– Я здесь была. То есть не здесь, но проезжала мимо вместе с матерью. Она ничего мне не говорила. Даже виду не показывала. – Я наклонилась и, зачерпнув горсть земли, стала рассматривать ее.

– Она привезла меня сюда вскоре после того… – Тетя Джун замолчала. – После того как забрала тебя. Мне трудно выговаривать это слово: «забрала». Ей хотелось верить, что ты сама пришла к нам, и чтобы мы так тоже думали.

Бросив землю, я вытерла ладони о брюки. Тетя Джун взяла меня за руку, и мы пошли по грунтовке – она по одной колее, я по второй, руки сцеплены над поросшей травой полосой в середине.

– Она когда-нибудь жалела об этом?

– Не думаю. Она убедила себя, что тебя бросили, а она тебя спасла.

Мы прошли всего несколько минут и впереди показалась хижина. Маленькая, но любовно ухоженная. Снаружи она пестрела разноцветными цветами и деревьями, напоминавшими детские рисунки. Небольшой огород лежал заброшенный. Остатки растительности увяли, ограда нуждалась в починке – похоже, какой-то зверек подкопал ее и полакомился овощами. Перед хижиной чернело недавними, еще блестящими углями кострище.

– Пойдем назад. Мы вторглись в чьи-то владения.

Тетя Джун отпустила мою руку и повернула обратно, но мои ноги вросли в землю. Это место казалось милым и смутно знакомым. Я почувствовала запах костра в дождливый день, увидела людей – они пили чай и смеялись. Я повернулась и к тропе, которая вела к лежащему неподалеку озеру.

– Мои сны, – я повернулась к тете Джун, которая остановилась, не оборачиваясь. – Мои сны. Это были воспоминания. – Я повернулась обратно к хижине. – Я знаю это место. Я была здесь, до того как ее раскрасили. Помню людей, сидящих вокруг костра, запах вареной картошки и табака. Я знаю это место.

Я подошла к крыльцу и провела рукой по грубым рисункам зверей – может, их нарисовал кто-то, кого я любила?

– Ты только посмотри. – Мой голос дрогнул, но я провела рукой по прожилкам листа и заговорила снова. – Какое все яркое. У меня могла бы быть яркая жизнь.

– Ну-ну, не спеши с выводами, Норма. Кто угодно мог расписать эту времянку, и мы не можем быть уверены, что именно здесь останавливалась твоя семья. Думаю, здесь несколько таких времянок.

Я сделала вид, что не услышала.

– Вы все внушали мне, что со мной что-то не так. Что я вижу эти сны, потому что у меня какие-то отклонения. – Осознание пришло внезапно и жестко. – Даже Элис? Господи, Элис что, тоже знала?

– Мне очень жаль. Тебе никогда не узнать насколько, но так и есть. Очень. – Она пошла ко мне, но я отпрянула и прошла мимо нее, вбивая подошвы в землю.

– И Элис? – крикнула я, обернувшись. Тетя Джун семенила за мной, пытаясь нагнать.

– Это единственное, чего я ей не рассказывала. Я сказала ей, что ты приемный ребенок.

– Как же тебе удавалось хранить такие секреты от людей, которых ты любишь больше всего? – Я разозлилась и уже кричала. – Ты совсем не такая, какой я тебя считала. Как ты могла в этом участвовать? Так легко врать? Охренеть!

Тетя Джун плакала.

Я прекрасно понимала, что делала. Дала волю гневу, обрушив его на единственного оставшегося у меня человека, который мог его почувствовать. Единственного оставшегося человека, которому могла причинить такую же боль, как испытывала сама.

– Не могу здесь больше находиться. – Я села в машину и захлопнула дверцу.

– Иногда я скрывала что-то от людей, которых любила. И пусть это было неправильно, но у меня есть ты, и я тебя люблю. – Тетя Джун закрыла дверцу и пристегнула ремень безопасности. – Гнев выматывает. Если будешь за него цепляться, он высосет из тебя жизнь.

Я выехала задним ходом на Девятку, слишком быстро, и шины забуксовали в мягкой земле. Машину занесло, и тетя Джун ухватилась за поручень над дверцей. К счастью, других машин рядом не оказалось. Я съехала на обочину, остановилась и положила голову на руль.

– Прости, – прошептала я.

– Не надо извиняться, просто позволь мне помочь тебе.

После нашей поездки по Девятке я съехала с квартиры и переехала в Бостон, в дом из бурого песчаника, раньше принадлежавший Элис, а теперь перешедший к тете Джун. В дом, где не было призраков. Здесь было светло, и занавески раздвинуты навстречу миру. Из серебристого радиоприемника на кухне почти непрерывно играла музыка. Благодаря полученному от родителей наследству и продаже дома я смогла уйти с работы. Молодая, только что получившая диплом учительница горела желанием занять мое место, учить детей новому и прекрасному. Я никогда не считала себя «старой», но, видимо, уже состарилась. Книги Джорджа Оруэлла заменили романы о выживании и о вампирах. Самое время уходить на покой.

– Почему вы с Элис никогда не жили вместе?

Мы сидели в гостиной и молча читали. Тетя Джун положила свою книгу на колени.

– Время было другое. – Она оглядела дом, принадлежащий теперь ей. – А когда на такие вещи стали смотреть проще, мы уже привыкли жить, как жили. Мне нравилось у себя дома, а ей у себя. Мы всегда были вместе, но обеим было куда уйти, чтобы побыть одной. Столько лет прошло, так что, наверное, нас это устраивало.

– Мне ее не хватает, – сказала я.

– Мне тоже, каждый день – когда просыпаюсь и вспоминаю, что ее больше нет.

Несмотря на свой возраст, тетя Джун активно общалась, ходила с друзьями и подругами в театр и караоке, иногда приглашая с собой и меня. Я тоже завела знакомых, когда начала волонтерствовать в приюте для женщин, где много лет проработала Элис. Машина у меня осталась, и я любила ездить на несколько дней на озеро, обычно одна, но иногда вместе с тетей Джун. У нас наладился ежедневный распорядок, который устраивал нас обеих. И я постоянно думала о правде. Откровенно говоря, эти размышления отнимали у меня несоразмерно много душевных сил. Я разрывалась между желанием найти своих родных и страхом, что они этого не хотят или что уже слишком поздно. Ночами я лежала без сна, глядя на тусклый отсвет фонаря на потолке спальни, и напрягала все силы, пытаясь вспомнить их, вызвать их образ в сознании, – и не могла. Я снова и снова перечитывала свои дневники, однако единственное, что казалось четким свидетельством о моем прошлом, было имя: Рути. Воображаемая подружка одинокого ребенка и имя, услышанное во время демонстрации. В этом должен был быть какой-то смысл, как в пазле, который никак не складывается, потому что я не понимаю, как сложить куски.

Прошло несколько недель после нашего путешествия. Мы с тетей Джун сидели за столом, в духовке доходила курица под пармезаном. Неожиданно тетя Джун протянула мне сложенный листок бумаги. Заинтригованная, я посмотрела на листок, потом на нее.

– Разверни, – сказала она.

– Что это?

– Ключ к тому, кто ты на самом деле.

Держа листок в руке, я провела пальцами другой руки по его краям.

– Он тебя не укусит, – улыбнулась тетя Джун.

– Как знать, – с опаской ответила я и осторожно развернула листок.

Это была фотокопия старой газетной статьи. Я в недоумении взглянула на тетю Джун.

– Просто прочти.

Заголовок гласил: «Драка на аттракционах привела к смерти мальчика-индейца». Статья была датирована августом 1971 года. Я стала читать дальше. Судя по всему, произошла драка между двумя индейцами, сборщиками ягод в Мэне. Подозревали, что не обошлось без алкоголя. Про погибшего мальчика, Чарли, говорилось, что он был хорошим работником и что его любили в семье. Я не могла понять, какое отношение все это имеет ко мне, пока не прочла последние предложения: «В семье погибшего молодого человека также была дочь, которая пропала в возрасте четырех лет на тех же ягодных полях почти десять лет тому назад. Ее так и не нашли».

Последнее предложение казалось оборванным, незаконченным. Духовка пискнула, и тетя Джун пошла вынимать наш ужин. Она поставила передо мной тарелку, а я все еще пыталась собраться с мыслями.

– Где ты это нашла?

– Я пожилая дама, и у меня масса свободного времени. Я начала искать информацию, которая могла бы нам помочь, и пару дней назад в библиотеке наткнулась на эту заметку.

– У меня был брат, и его звали Чарли.

– Видимо. Если это ты. Хотя не думаю, что в то лето на ягодных полях Мэна еще пропадали девочки.

Она пожала плечами.

– И как же их теперь найти, мою другую семью?

– Похоже, они работали на полях. Может быть, в компании остались документы?

Я не ответила и не притронулась к курице, и тетя Джун заговорила снова.

– Я позвонила на фабрику, где перерабатывают ягоды, и там готовы принять нас завтра, выяснить, могут ли они чем-то помочь.

– Ты серьезно? – Я слышала, как дрожит мой голос.

– Ага. Забронировала нам номер в маленькой гостинице, чтобы переночевать. Так что давай доедай, вымой посуду и собирай вещи. Мы можем выехать прямо с утра. Леонард согласился покормить Анри.

Я взглянула на рыбку, плавающую в том же самом аквариуме, который стоял у тети Джун, еще когда я была маленькой.

– Ладно, – это все, что я смогла из себя выдавить.

Мы выехали рано утром, когда небо только начало светлеть. Ехать было четыре часа, а Эллисы, владельцы тех самых полей, на которые мы приезжали несколько месяцев назад, назначили нам встречу на два часа дня. Это был холодный день в начале декабря. Некоторые деревья еще цеплялись за листья, но в основном на месте ярких красного, оранжевого и золотого остались лишь голые ветки. Природа демонстрировала свое умение отпускать и жить дальше, и это успокаивало. Но мой желудок сворачивался в клубок всю дорогу.

На парковке было почти пусто, только у дверей в контору стояло несколько пикапов. Когда мы подъехали, тетя Джун подалась ко мне и взяла меня за руку. Мы сидели так несколько минут, а потом я сделала глубокий вдох, взяла сумочку и пошла к дверям. Нас встретил мистер Эллис, на несколько лет старше меня.

– Добрый день. Только что приехали?

– Да.

– Устали, наверное. Дорога дальняя.

– Ничего страшного. Мы сегодня обратно не поедем. Переночуем в гостинице.

Я разговаривала так, будто никогда здесь не бывала, и, возможно, по-настоящему и действительно не бывала. Здесь побывала другая версия меня.

– Итак, чем могу помочь? – Он указал на два кресла.

Мы сели, а он примостился на краю письменного стола. Я достала из сумочки газетную заметку и протянула ему.

– Помните этот случай? – спросила я тихо.

Он за несколько секунд пробежал глазами статью и отдал мне листок.

– Ну конечно. Тогда начальником был мой отец, а я был еще мал, но он рассказывал мне позже, когда я уже вырос. Рассказывал, что Чарли этот был хороший парень и умел работать. Такая жалость. На этой семье какое-то проклятие, им не везет. За много лет до того у них пропала девочка, совсем еще маленькая. Печальная история, скажу я вам. Они ее так и не нашли. Один из сыновей, Джо, уехал отсюда всего пару месяцев назад. Жил здесь рядом с полем, где она пропала. Разрисовал времянку – вы такого не видали.

– Джо? – тихо переспросила я.

– Ну да. Много лет здесь работал. Я разрешил ему жить во времянке. Когда он приехал, она почти развалилась, но он все починил. А пару месяцев назад он доехал на казенной машине до границы и там ее бросил. Понятия не имею, куда он дальше направился. Скорее всего, вернулся в Новую Шотландию, откуда родом, но точно не знаю. Пикап мне вернули, без царапинки, так что я не в претензии.

– Ясно.

Уголком глаза я видела, что тетя Джун ждет, что я продолжу разговор. В конце концов тишина и мой растерянный взгляд заставили мистера Эллиса посмотреть в сторону, сначала в окно, а потом на тетю Джун.

– Видите ли, моя племянница, Норма, она… В общем, мы считаем, что она та маленькая девочка. Тогда этот Джо ее брат.

– Да ладно! – Он встал и подошел к конторскому шкафу у стены. – Значит, вы маленькая Рути? Ну ни фига себе.

– Рути? – прошептала я – легкий воздушный звук на самом кончике языка. – Рути.

Внезапно весь мой мир начал обретать смысл.

Мистер Эллис достал из шкафа папку, открыл, положил на письменный стол и переписал что-то на лист бумаги.

– Наверное, я не должен раскрывать эту информацию, но, раз вы так похожи на Джо, не думаю, что это ошибка. Вот адрес его родителей. Он не менялся с тех пор, как они начали приезжать сюда на работу в пятидесятые. После того ужасного несчастья с Чарли больше не приезжали. Но Джо вернулся, и долго здесь жил, и работал на полях, я уже говорил. – Он вручил мне бумажку. – Вы ведь дадите мне знать, если все срастется?

Я кивнула и уставилась на бумажку.

– Спасибо вам, мистер Эллис. Мы очень вам признательны и поставим вас в известность. – Тетя Джун встала из кресла, взяла меня под руку и повела к двери.

– Вы не возражаете, если мы посмотрим на ту времянку, про которую вы говорили? – спросила я.

– Нет, конечно.

– Спасибо, – поблагодарила я, и тетя Джун вывела меня из кабинета.

Я спрятала бумажку в сумочку, в карман на молнии, но только после того как выучила адрес наизусть. Потом снова выехала на Девятку и направилась к времянке, где жил мой, возможно, брат Джо. Джо – я повторяла это имя про себя снова и снова, пока оно не утратило смысл и не превратилось в звук. В сдавленный вздох.

На этот раз тетя Джун пошла за мной след в след – утром выпало немного снега. Дойдя до времянки, я поднялась по трем ступенькам к двери и почему-то постучала. Войти сразу казалось неловким. Никто не ответил, и я толкнула дверь. Внутри оказалось скромно, но чисто и уютно. Казалось, здесь нет ненужных вещей и все они на своих местах. Уже успела скопиться пыль, и я провела пальцем по чайнику, оставив длинную полосу. Здесь не было ничего личного – ни фотографий, ни сувениров. Только расписанные, как и снаружи, стены. На одной стене была изображена яблоня, а на другой – костер и двое маленьких детей, которые лежали рядом на одеяле и смотрели на звезды. Картина была примитивной, но трогательной. На столе стояла невымытая кофейная чашка с темным кругом на дне. Уходя, я вывела свое имя в пыли на столе: Рути.

* * *

Через несколько дней, когда в Бостоне зажигали огромную рождественскую елку, ежегодный дар от Новой Шотландии, я пыталась сочинить письмо, но всякий раз разрывала его в клочки и выбрасывала в корзину. Слишком много было надежды, а жизнь научила меня ей не доверять. Наконец, вмешалась тетя Джун и помогла мне написать нечто приемлемое, что можно было послать.

Здравствуйте,

вы меня не знаете, меня зовут Норма. Я выросла в штате Мэн с матерью, Линор, и отцом, Фрэнком. Недавно мне сообщили, что я не была им родной дочерью. Очевидно, в момент отчаяния и смятения моя мать забрала меня с камня у поля с черникой у дороги 9 в штате Мэн. Это должно было произойти в 1962 году. Я пришла к выводу, что я и есть ваша Рути.

Я понимаю, что вы можете быть настроены скептически и не захотите контактировать со мной. Прилагаю газетную заметку, которая помогла мне найти вас, свое детское фото и недавнее фото. Вам, наверное, трудно это принять. Тем не менее если вы захотите связаться со мной, то мой адрес указан на конверте, а мой телефон 001 555 9921.

С уважением,

Помню, как в детстве предвкушение Рождества казалось невыносимым – ожидание Санты и единственного в году дня, когда мне разрешалось съесть столько сахара, сколько сможет вместить детский желудок. Как бы ни было мучительно то ожидание, ожидание ответа от моих настоящих родных было гораздо хуже. Я не могла заснуть от мыслей, что буду делать, если они ответят и скажут, что я ошиблась, или, наоборот, подтвердят мое предположение. Выходила проверять почту трижды в день, хотя знала, что письма приносят между полуднем и часом дня. Вызывалась работать в приюте для женщин, чтобы не думать о письме, которое может и не прийти. Вздрагивала при каждом телефонном звонке, а при виде мигающей лампочки автоответчика меня подташнивало.

В конце декабря, когда я мылась, тетя Джун постучала в дверь ванной комнаты.

– Тебя к телефону. Звонит некая Мэй из Новой Шотландии.

Я едва не поскользнулась и не упала, торопясь вылезти из ванны и облачиться в халат. Когда я взяла трубку, с меня на пол капала вода.

– Алло?

– Привет, это Норма? Это ты написала нам, что ты – Рути? – она говорила негромко, но напористо.

– Да, это я. Спасибо за звонок. Мэй, да?

– Ага. И если ты действительно Рути, то я твоя старшая сестра. И скажу честно, а по-другому я и не умею: ты должна быть ею. Я говорю это, потому что на твоем детском фото ты точно такая, какой я тебя помню, и к тому же ты вылитая наша мама. Вылитая. Ну а раз все так совпадает, думаю, ты и есть Рути.

Меня начало трясти, и я заплакала. Тетя Джун подтащила стул и принесла чашку чая с перечной мятой.

– Я тоже так думаю, – прошептала я.

– Ладно, не стану тебя расспрашивать – это междугородный звонок, слишком дорого. Но хочу задать тебе вопрос.

– Ладно.

– Ты когда-нибудь бывала на демонстрации за права индейцев в Бостоне?

У меня в памяти вспыхнул тот день, тетя Джун и мужчина, кричавший мне: «Рути!»

– Да, в Бостоне в конце семидесятых. Там был мужчина, и он звал меня, звал настоящим именем.

– Тогда ты точно Рути, и, видимо, кое-кому из нас придется извиниться перед Беном. Когда он рассказал, что видел тебя, мы ему не поверили.

– Он мой…

– Бен самый старший. Ты самая младшая. Чарли погиб, но это ты уже знаешь. Джо еще с нами, но ненадолго. У него рак легких и метастазы в костях. А я Мэй. И мама. Она старая и нуждается в помощи, но с головой у нее все отлично.

– Моя мать еще жива?

– Да, а папа ушел пару лет назад. Он был бы счастлив, что ты нашла нас, даже не сомневайся.

Я не могла говорить, и тетя Джун забрала у меня трубку.

– Простите, но Норма – Рути – расчувствовалась. Можно я запишу ваш номер и она перезвонит вам, когда немного придет в себя? – Она взяла блокнот и записала номер. – Да, я ей передам. Спасибо вам, Мэй. – Тетя Джун положила трубку. – Она сказала, что ей не терпится увидеть тебя и как следует обнять.

Я еще больше расплакалась. В тот момент все казалось нереальным. Но несмотря на это, пока я сидела, держа за руку тетю Джун, и пила чай с перечной мятой, все внезапно обрело смысл. Это был какой-то странный пазл, а кусочек, который искали пять десятилетий, внезапно нашелся. Оставалось только положить его на место. Мне предстояло поехать в Новую Шотландию. Предстояло познакомиться с мамой, братьями и сестрой.