Я думаю совсем отказаться от лекарств. Спасти они меня не спасут, но от них путаются мысли и трудно извлекать из памяти воспоминания. Да, они держат боль в узде, это правда, но я все равно прикован к постели. Ничто не унижает мужскую гордость так, как необходимость прибегать к помощи родной сестры, чтобы поменять судно, или брата, чтобы вымыть изможденное болезнью тело. Лее помогать в этом я не позволяю. Дочь не должна видеть отца таким. Я цепляюсь за жизнь, только чтобы хоть немного наверстать упущенное. Если бы здесь не было Леи, возможно, ушел бы в лес, как кот, и умер один, подальше от родных.

Мне будет не хватать ее, когда я умру. Это кажется глупым, ведь умру-то я, но это так. Не знаю, будет ли скучать она – мы с ней едва знакомы. Она знает лишь, что я избил ее мать и сбежал еще до ее рождения. Ужасно оставлять после себя дочери такое наследие. Кажется несправедливым, что теперь, когда я почти обрел счастье, мое время подходит к концу – но время не щадит старых и больных.

Фрэнки в редкий момент просветления много лет назад посоветовал мне наслаждаться молодостью, потому что, когда становишься взрослым, время ускоряется. Он утверждал, что лег спать бодрым восемнадцатилетним парнем, а проснулся сорокавосьмилетним пьяницей. Теперь его слова кажутся мне откровением. Я слишком надолго задержался к западу от Скалистых гор. Работал, ходил по горам, переезжал, посылал деньги домой, когда мог. Тогда мне казалось, что я доволен жизнью, но теперь не уверен, что хотя бы понимал смысл этих слов.

* * *

Возвращаясь из недельного похода по горам, я спустился по узкой разбитой тропе, которая вывела меня к аккуратной полосе утоптанной земли, принадлежавшей национальному парку. Солнце начинало заходить за горизонт, и, взглянув на часы, я понял, что парк скоро закроется и тропы опустеют. Я ускорил шаг – мне оставалось минут десять ходьбы до начала тропы, где я запарковал свой старый пикап. И тут я кое-что заметил: маленькую пластиковую руку, торчавшую из кустов. Я наклонился, чтобы подобрать ее, нога поскользнулась на мшистом камне и провалилась в рытвину у тропы. Рюкзак съехал набок, лишив равновесия, и острые иглы расцарапали мне лицо, но голова чудом прошла мимо ствола пихты. В лодыжке мгновенно вспыхнула боль. С трудом высвободившись из лямок рюкзака, я перекатился на спину, сжимая в руке маленькую пластиковую куклу.

Несмотря на дергающую боль в лодыжке, приподнялся и сел, прислонившись спиной к дереву, в которое только что едва не влетел головой. Тропа проходила всего в нескольких футах, но уже темнело. Под деревьями, покрытыми густой летней листвой, было еще темнее. Перелома не было, спасибо туго зашнурованным высоким туристским ботинкам, но я понимал, что их лучше не снимать, иначе нога тут же опухнет. Я взглянул на зажатую в кулаке куколку.

– Не обижайся, но, по-моему, ты не стоишь таких хлопот. – Я посадил ее рядом с рюкзаком и вытащил флягу, которую наполнил перед тем, как начал спуск с горы. Если и придется здесь заночевать, то ничего страшного. У меня оставались вода и несколько шоколадных батончиков. После захода солнца становилось прохладно, но в рюкзаке лежал спальный мешок. Когда прошло больше часа и пришлось зажечь керосиновую лампу, чтобы видеть тропу, я понял, что придется задержаться в лесу еще на одну ночь.

Я попивал воду, в которую плеснул немного виски, и смотрел на загорающиеся звезды – между ветвями открывался просвет, достаточно широкий, чтобы наблюдать, как они плывут по небу.

– Напоминает Мэн.

Ногу я задрал на камень, а кукла так и лежала рядом с рюкзаком. Я положил ее на колени лицом к себе. У нее были неестественно большие голубые глаза, каштановые волосы, заплетенные в две косички, и раскрашенные светло-розовой краской губы. Одета она была в маленькие шорты и футболку.

– Звезды напоминают мне Мэн, – повторил я. – Господи, Джо, ты разговариваешь с куклой.

Я покачал головой и снова положил куклу на землю лицом вниз, но ненадолго. Сделав еще один глоток, я вернул ее к себе на колени.

– Наверное, кто-то по тебе скучает. – Я снял клочок высохшего мха у нее с косички. – Знаешь, у меня есть дочь. Может, ей бы понравилась такая кукла, как ты. Хотя откуда мне знать, что ей нравится. Я не знаю даже, как она выглядит, не говоря о том, какие игрушки любит. Может, куклы ей уже и неинтересны. Пожалуй, что так. Понятия не имею, в каком возрасте девочки перестают играть в куклы.

В свете моей маленькой лампы кукла выглядела недовольной. Может, она осуждала меня, эта глупая кукла, которой совершенно нечего было делать здесь, в лесу. Где-то вдалеке завыл зверь, и я вспомнил луну, яркую луну с голубым ореолом.

– Не знаю, любит ли Лея куклы и любила ли когда-нибудь, но у моей сестры Рути была любимая кукла. Она везде носила ее с собой, под мышкой. Наша мама сделала ее из старых носков и пуговиц. Не думаю, что ты бы так понравилась Рути, как та кукла. Ты вся пластиковая, твердая, а ее кукла была мягкая – такую легко полюбить.

Когда керосиновая лампа догорела и погасла, а дергающая боль в лодыжке немного утихла, я заснул с куклой на коленях под плывущими над головой звездами.

Я уже начал просыпаться, когда послышались голоса первых туристов. Я закричал, и они сразу нашли меня – один из них отвез меня в отделение скорой помощи, а другой собрал мои вещи и поехал сзади на моем пикапе. Порванные связки. Тугая повязка, несколько болеутоляющих таблеток, и я вышел, радуясь, что пострадала левая нога и можно вести машину. Двое мужчин, которые привезли меня в больницу, дождались меня в приемной. Я поблагодарил их и предложил угостить завтраком, но они отказались, сказав, что им вполне достаточно того, что со мной все в порядке. Отдав ключи от машины, они оставили меня одного.

Устроившись в кабине пикапа, я попытался собраться с мыслями. Болеутоляющие слегка дурманили голову, и меня охватила тоска по той жизни, которой у меня никогда не было. Я тосковал по Лее, своей дочери, которую никогда не видел. Тосковал по Рути, сестре, которую потерял и так и не нашел. Я обматерил сидящую на соседнем сиденье куклу.

Выехав из города, я вернулся в национальный парк и положил куклу в ящик для находок, прежде чем ехать обратно. Доехав туда, где проселочная дорога выходила на трассу и следовало повернуть на запад, направился в другую сторону. Назад, к своей брошенной дочери и родителям, которых заставил оплакивать троих пропавших детей вместо двух.

Я ехал на восток, домой. Еще можно было стать отцом Лее, сыном своим родителям, может быть, даже другом Коре. Я не ждал от нее ничего – ни любви, ни сочувствия. Мне не надо было прощения. Я пролил ее кровь и бросил одну растить ребенка, которого зачал. Плоский ландшафт превратился в каменистый, мимо мелькало все больше деревьев, и я все больше думал о том, как предал их всех. Объезжая города, я думал о своих ошибках, и решение поехать на восток нравилось мне все меньше. К Нью-Брансуику страх уже окончательно вытеснил уверенность, которую я испытывал в Скалистых горах, когда бросал куклу в ящик. У пограничного перехода в Мадаваске я повернул и направился в Мэн.

Поразительно, но Девятка выглядела еще хуже, чем в годы моего детства. Колдобины стали еще больше, дома еще больше развалились – однако поля ничуть не изменились, и ольха точно так же росла вдоль канав. Меня слегка разозлило, что жизнь здесь продолжается, как прежде. Когда я остановился и вышел из пикапа, солнце стояло высоко в небе. Трещали цикады, как будто и без них непонятно, что стоит испепеляющая жара. Я присел на тот самый камень и закрыл глаза. Сквозь сомкнутые веки увидел себя, шестилетнего, – я бросил хлеб воронам, сунул кусок вареной колбасы в рот и, помахав рукой Рути, ушел. Не знаю, сколько я просидел так, но рубашка насквозь пропиталась потом.

– Эй, мужик, ты как?

Я едва не выпрыгнул из штанов.

– Да все нормально. Разве что едва не обосрался от страха. – Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Ну извини. Скрючился весь, подумал, может, тебя инфаркт хватил.

– Нет, ничего такого. Просто воспоминания нахлынули. И ногу слегка повредил. Ничего серьезного.

Я встал и протянул руку.

– Что ж, а отсюда казалось, что инфаркт, не иначе. – Рукопожатие было сильным.

– Работаешь где-то здесь?

– Ага, мой дед владел этими полями, потом отец, но оба уже ушли. Инфаркт. – Он указал на меня. – Видишь, поэтому я и занервничал немного.

– Твоя фамилия Эллис? – спросил я.

– Ну да. Мы знакомы?

– Нет. Но, видимо, я знал твоего отца. Работал на этих полях, когда был маленьким.

Я повернул голову и посмотрел туда, где должна была стоять времянка, но вокруг все заросло кустами, а от дороги осталось только две едва заметные колеи, почти полностью скрытые в траве.

– А куда времянка подевалась? И где сборщики?

– Сборщики живут в бараке дальше по дороге. Не знаю, о какой времянке ты говоришь. Разве что про кучу досок и камней в конце этой дороги. – Он подошел ближе и положил руку мне на плечо. – Уверен, что нормально себя чувствуешь? А то ты как будто одновременно и бледный, и красный.

– Это от жары. – Я снова присел на камень.

– Точно не нужна помощь?

– Можешь взять меня на работу.

Не знаю, почему я это сказал. И не знаю, зачем мне это было надо. С этими полями было связано столько страданий.

– А как же нога?

– Она мне не помешает. Даю слово.

– У меня есть работа – собирать ягоды, нарезать шпагат. Один из мексиканцев только что уволился, поехал домой мать хоронить. Не знаю, надолго ли ты понадобишься, но если готов – пожалуйста.

– Конечно, готов.

Он поманил меня за собой, и я встал с камня и забрался в пикап. Барак представлял собой длинное узкое строение с нарами вдоль одной стены и шкафами напротив, разделенными узким проходом, где мог пройти один человек. Нары были покрыты одинаковыми грязно-серыми одеялами. На некоторых лежали самодельные покрывала – видимо, некоторые привозили их с собой, чтобы не так тосковать по дому.

– Там четыре туалета и четыре душа. – Эллис указал на две двери в конце барака. – На двадцать четыре человека. Если хочешь помыться горячей водой, советую вставать пораньше.

В бараке пахло рабочими и землей. Он подвел меня к нарам у самой двери в туалет. Я положил на койку рюкзак, остальные мои пожитки остались в холщовом мешке в пикапе.

– Приступай завтра. Завтрак на рассвете.

Он ушел, оставив меня в одиночестве. Я вытянул уставшее от долгой езды тело на матрасе, скрестил ноги, сложил руки на груди и заснул.

В тот же вечер в палатке-столовой меня подозвал к себе пожилой мужчина. Я не сразу узнал его, хотя он меня знал. Хуан – он стал работать на наших полях, когда мы много лет назад перестали сюда приезжать. Теперь он был бригадиром. Он был здесь единственным, кто меня помнил. Я сел и стал есть, а он молча смотрел на меня. Это нервировало, и, когда я уже собрался что-то сказать, он прошептал:

– Я помню твоего брата.

Это был первый и последний раз, когда он заговорил об этом, и я был благодарен ему за тактичность.

На следующее утро новый Эллис, видимо, чтобы испытать меня, выделил мне отдельный ряд. Я принялся яростно собирать ягоды, решив доказать, что справлюсь не хуже, чем новые сборщики. В соседнем ряду работал сборщик по имени Диего из маленького городка на юге Мексики, и я опередил его на несколько футов. Обедали мы на краю поля – бутерброд с ветчиной, бутылка воды и яблоко, за счет компании. На ломаном английском Диего объяснил мне, что на этом поле одни мексиканцы, но, если захочу, дальше по дороге есть несколько полей, где все еще работают индейцы.

– Не-а, мне и здесь хорошо. Не хочу встретить знакомых.

– Ты странный.

Я кивнул.

– Я люблю встречать друзей. – Он покачал головой, зашвырнул огрызок яблока в лес и пошел работать дальше.

В субботу мы работали полдня, как и во времена моего детства. Поскольку спать было еще рано, а делать нечего, я пошел посмотреть, что осталось от времянки, от места, связанного со столькими хорошими воспоминаниями. И с большинством самых грустных. Некогда наезженная дорога, где отец разбил задний фонарь полицейской машины и по которой Мэй, обняв маму за плечи, вела ее обратно к костру, теперь заросла. Теперь здесь были новые дороги, новые машины и новые рабочие. Смуглые лица микмаков сменились смуглыми лицами людей из южных стран, которые говорили на лирических языках, отсылали деньги домой семьям и держались особняком, которые не боялись работать и громко смеяться.

Времянка скрывалась в густых зарослях ольхи – точнее, то, что от нее осталось. Два оконца по бокам от двери были разбиты, осколки стекол валялись внутри на полу. Правую сторону крыши сгрызли не то еноты, не то крысы, дверь болталась на одной проржавевшей петле. Внутри все покрывал толстый слой серой пыли со следами зверей и насекомых, сплетенных в странный изящный лабиринт. От прислоненного к дальней стене матраса остались одни пружины. Лишь печка устояла невредимой после многих лет запустения.

Я отбросил носком скелет мыши и сел на мягкую трухлявую ступеньку крыльца. Место, где было кострище, скрывалось в гуще зелени. Где-то в закоулках сознания прорезался голос матери, такой ясный и четкий, что я перепугался: «Давайте-ка повыдергаем эту траву, приберем здесь. Нам еще жить здесь пару месяцев, надо привести все в порядок».

Когда мне хочется вспомнить голос матери, ничего не получается, но, когда она хочет быть услышанной, сама дает о себе знать. Осторожно поднявшись с прогнившего крыльца, я принялся выпалывать сорняки и расчистил небольшое пространство вокруг. Отступив на шаг, оглядел плоды своего труда – клочок чистой земли. Затем я поехал в строительный магазин, где купил швабру, доски, чтобы починить ступеньки, молоток и гвозди, рулетку и пилу-ножовку. Я набил кабину пикапа покупками, а мой бумажник почти опустел.

К тому времени, как я как следует проголодался, во времянке стало чисто: ни паутины, ни пыли, ни мышиных костей. Окна я закрыл кусками старого брезента, который лежал у меня в кузове пикапа, а остатками залатал дыру в крыше. Вполне достаточно до тех пор, пока не добуду еще досок и толя. К ужину я пришел весь перемазанный пылью и зверски голодный.

Следующие несколько вечеров я занимался ремонтом времянки, в перерывах бродил по лесу, знакомому, хоть уже и другому, а в барак возвращался, когда большинство рабочих уже спали.

– Присаживайся к нам, выпей чаю.

Был субботний вечер, и Хуан сидел на полу с тремя другими мужчинами. Нижние нары служили им столом, с разложенными посреди картами, а на верхних нарах кто-то похрапывал.

– Спасибо, уже спать иду, – тихо ответил я.

– Давай сыграем.

Тем же жестом, что тогда за столом, он пригласил меня посидеть с ними, побыть среди людей, забыться в карточной игре.

Я играл с ними почти до утра, пока тело не заболело от сидения на полу и не заставило лечь. Они были хорошие ребята, но мне хотелось побыть одному. В одиночестве я обретал мир, и, после многих лет работы в поселке, меня было уже не переубедить. Через неделю те самые люди, которые приняли меня в свою небольшую компанию, кивнули мне на прощание, а я снял с нар матрас, пронес его по длинному коридору барака и отвез во времянку; положил на пол с той стороны, где крыша пока не протекала, и забылся глубоким сном, спокойным и без сновидений. Наутро, когда взошло солнце, я уже встал и сидел на ступеньках, подставляя лицо солнцу, пробивавшемуся сквозь листву и озарявшему все вокруг.

– Эй, мистер.

Эллис отозвал меня в сторонку, когда я стоял в очереди в палатке-столовой и разговаривал с Хуаном.

– Я видел, что ты забрал матрас из барака и не ночуешь там. Мне не нужны неприятности. Я не хочу, чтобы на моих полях творилось что-нибудь подозрительное.

– Ничего подозрительного, клянусь! Я просто поселился во времянке у заросшей дороги, которая от большого камня идет.

– В этой времянке жить небезопасно. Мне придется попросить тебя вернуть матрас назад, а если не хочешь спать в бараке, то тебе нельзя здесь работать. Пойми, это связано со страховкой.

– А что, если я отремонтирую ее за свой счет и подпишу какую-нибудь бумагу вроде отказа от претензий?

Очередь молча смотрела – уволят меня или нет.

– Ну, тогда как хочешь. Только имей в виду, что я не заплачу тебе за ремонт. Я не против, чтобы там все развалилось, пусть природа возьмет свое. И времянка все равно не твоя. Ты же это понимаешь? Она принадлежит компании, моей компании, – неважно, в каком она состоянии.

– Меня устраивает.

Магазин у Девятки почти не изменился с тех пор, как там говорили про дурную кровь индейцев. Это был универсальный магазин, где продавались продукты, инструменты и материалы, а заодно работали ремонтная мастерская и забегаловка. Туристы, останавливавшиеся что-то купить и зайти в туалет, местные и рабочие-мигранты не обратили на меня никакого внимания. В детстве на меня постоянно пялились из-за цвета кожи. Теперь большинство лиц были смуглыми. На задах находился бар, где продавали бутылочное пиво и наливали крепкий алкоголь. Такого раньше не было. Хуан посоветовал мне не заходить туда. Бар посещали только самые отпетые пьяницы.

Я купил кастрюлю и запас консервированных супов, хлеба и масла – достаточно до следующей получки.

– А виски у вас есть? – Мне хотелось унять ноющую боль в суставах, чтобы легче было заснуть.

– Извините, виски не торгуем.

– Точно?

– Точно. У нас есть пиво вон там на полках, а крепкое наливают в баре, это с другой стороны. Больше ничего нет.

Толстый беловолосый малый в пропотевшей насквозь рубашке, стоявший за прилавком, посчитал покупки и протянул мне чек, который я бросил в пакет с продуктами.

– Посмотрите чек, проверьте, все ли правильно.

– Я вам доверяю, – я повернулся, чтобы уйти.

– Проверьте, просто на всякий случай.

Я вытащил чек из пакета и просмотрел список покупок – все верно. Потом перевернул и увидел приписку, нацарапанную неразборчивым почерком: «За магазином, синий пикап. Скажи: от Роджера». Я кивнул беловолосому парню, отнес покупки в кабину и обошел магазин. Там в синем пикапе сидел парень с такими же белыми волосами, но на несколько лет старше, с незажженной сигаретой, свисающей из угла рта. Он крепко спал, откинувшись на подголовник. Когда я постучал в окно, он подпрыгнул почти до потолка кабины. Я тихо рассмеялся.

– Роджер сказал, что у тебя можно узнать насчет выпивки.

Он вытер слюну, скопившуюся в уголке рта, где так и висела сигарета, потом протянул руку за спинку сиденья, вытащил бутыль самопального виски и протянул мне. Я дал ему деньги, он посмотрел на них, кивнул, засунул в задний карман и снова откинулся на подголовник. Сделка совершилась в полном молчании. Я покачал головой и отошел.

В тот вечер я поужинал томатным супом и хлебом с маслом и выпил глоток виски, только чтобы заглушить боль, оставшуюся после аварии, и новую, от работы в поле. Готовил я на костре перед времянкой, где несколько десятилетий назад горел другой костер. Когда солнце опустилось за деревья, я снял с матраса серое колючее одеяло и, растянувшись у костра, лежал там, пока луна не проплыла по небу и не скрылась из вида. Проснулся я среди ночи – костер уже догорел, и надо мной висела дуга Млечного Пути.

Я снова приспособился собирать ягоды, но, когда мое тело уже решило, что я достаточно молод для этой работы, сезон закончился. Я нанимался собирать картошку на окрестных фермах и даже помогал Эллису сжигать траву на дальних полях. Пробыв в Мэне семь недель, я решил, что можно и остаться. У Эллиса не было никакой работы, но он сказал, что я могу жить во времянке, если из-за меня не будет никаких неприятностей. Не уверен, в какие неприятности я мог влезть, живя там в полном одиночестве, но тем не менее пообещал ему, что этого не будет. Я устроился на молочную ферму в пятнадцати минутах езды, где помогал доить коров и занимался ремонтом, который на фермах никогда не заканчивается. Мне приходилось выезжать еще до того, как птицы заводили свою утреннюю песнь. К трем я уже был дома, и оставалось время до заката, чтобы заниматься ремонтом. Владелец фермы разрешил мне брать обрезки досок и гвозди и даже продал мне мешок кровельной дранки за полцены – чтобы не ехать в Бангор возвращать ее. Я починил крышу и купил на дворовой распродаже два старых окна. К Рождеству обзавелся столом и двумя стульями, креслом-качалкой, чтобы сидеть у огня, и стальной ванной для воды. Летом в нее можно собирать дождевую воду, а зимой я по вечерам заполнял ее снегом, чтобы тот растаял. К утру у меня было достаточно воды, чтобы вымыться самому и вымыть посуду. В выходные я стирал одежду. Единственное, что мне не нравилось, – это ходить в сортир в феврале. Это была холодная прогулка по глубокому снегу, поэтому чаще я отливал, стоя в дверях, в сторону от крыльца. Все равно вокруг никого не было, кроме деревьев.

В бледном свете зимнего рассвета становятся лучше видны следы, оставленные годами. Кожа у локтей и коленей стала дряблой, а ноги – кривее, чем были, когда я смотрел на них в последний раз. В зеркальце, купленном для бритья, я видел морщинки вокруг глаз – говорят, что они от смеха, но не думаю, что достаточно смеялся в жизни, чтобы заработать их. Они ветвились и тянулись от уголков глаз почти до самых волос. Только волосы у меня оставались густыми и черными – единственное место, где возраст оставил меня в покое.

Так я провел первый год в Мэне, первый из многих. Мало-помалу времянка стала мне домом. Раз в неделю я покупал продукты и бутылку омерзительного виски. Я стал смешивать его с водой, чтобы не так сильно жгло глотку.

– Твою через колено, да ведь это Джо!

Стоящий за мной в очереди в придорожном магазине потрогал меня за плечо. Я обернулся и увидел сморщенное лицо человека, которого когда-то знал.

– Фрэнки? Старый пройдоха. Как это ты до сих пор жив?

Он рассмеялся, показав два оставшихся зуба и обдав меня гнилым запахом.

– Хрен его знает, Джо, но вот жив. Господь, видимо, держит меня в живых шутки ради. – Он шагнул вперед и неловко обхватил меня руками вокруг живота. – А ты-то, смотрю, совсем уже старый.

– Кто бы говорил – сам беззубый и, похоже, усох фута на полтора.

– Это все спина, столько лет на ягоде. Совсем скрючило.

Мы столько всего могли сказать друг другу, но не знали как. Это могли быть извинения, могли быть шутки. Могла быть злость. В этом молчании было слишком много неизвестных – кто знает, что могло случиться, нарушь мы его. Поэтому я повернулся обратно к прилавку и расплатился. Выходя, я услышал голос кассира.

– Извини, Фрэнки, но тут не хватит на сигареты. Или бутерброд, или курево. – Фрэнки стоял с жалким видом, держа на ладони кучку мелочи.

– Просто выйди из очереди, старый алкаш. – За ним в очереди стоял мужчина примерно моих лет с упаковкой молока и пакетом мясных джерки.

Фрэнки обернулся и посмотрел на него.

Мужчина подался вперед, как будто Фрэнки плохо его слышал.

– Выйди. Из. Очереди. Этот идиот, наверное, по-английски не понимает.

Я увидел, как худые пальцы Фрэнки сжались в кулак – ударить он вряд ли бы смог, зато его наверняка избили бы до крови.

– Я заплачу. – Я сунул кассиру деньги и вышел, не дожидаясь, пока Фрэнки устроит сцену.

– Постой, Джо, подожди минутку. Дай хотя бы поблагодарить тебя.

– Не стоит, Фрэнки.

– Позволь мне угостить тебя, Джо. Позволь хотя бы это.

– И как ты собираешься угощать меня, если не можешь даже за бутерброд заплатить?

– У меня счет в заведении. Только что расплатился. Вот поэтому и нет денег на бутерброд, зато в баре счет. Ну пойдем, Джо, тряхнем стариной.

– Мы никогда с тобой не пили, Фрэнки. А последний раз, когда я видел тебя пьяным, погиб мой брат.

Фрэнки присвистнул уголком рта – свиста толком не вышло, только слюна и воздух.

– Это жестоко, Джо. Ты же знаешь, как я сожалею. Ты знаешь.

– Ладно, Фрэнки. Пойдем выпьем.

Я ни разу не заходил в этот бар. Мне больше нравились тишина времянки, тепло, исходившее от печи, книги из местной гостиницы, которые я брал в магазине – их приносили туда, полагая, что таким образом помогают рабочим-мигрантам учить английский.

Бар оказался грязным, как и следовало ожидать от бара на задворках старого сельского магазина, находящегося черт знает где: низкие потолки, липкий пол и удушливый запах выдохшегося пива, табачного дыма и пота одиноких мужчин. От плотного дыма у меня сразу же заслезились глаза. Стойку сделали из старых неошкуренных брусьев, так что, случайно проведя ладонью, ничего не стоило засадить занозу. Вдоль стойки стояли разномастные старые табуреты, из-под рваной виниловой обивки торчала сталь. Все здесь дышало безнадежностью. По радио крутилась заезженная классика кантри. Мы с Фрэнки заняли место у стойки. Он забрался на последний свободный табурет, предоставив мне стоять рядом, и заказал нам обоим пива, попросив записать на свой счет.

– Десять минут только, как ты расплатился, Фрэнки. Уверен, что готов начать снова?

– А то. Особый случай. Это вот Джо. Он когда-то работал здесь на полях, когда мы были моложе.

– Так ты был моложе, Фрэнки? А я думал, тебя мама таким и родила.

Все в баре засмеялись.

Фрэнки улыбнулся и щелкнул пальцами.

– Очень смешно. А теперь налей нам с другом выпить.

Выдохшееся пиво тоже отдавало безнадежностью. Последнее время я пил мало, а в общественных местах – почти никогда, предпочитая виски в одиночестве. В тех редких случаях, когда выпивал лишнего, мог ранить только себя самого. Фрэнки не понадобилось много времени, чтобы опустошить первую кружку. Я еще не выпил и половины своей, а он уже смотрел на дно второй.

– Господи, Фрэнки, притормози.

– Без надобности, дружище, я уже промаринован. На меня вообще оно больше не действует. – Язык у него уже заплетался. – Мне так жаль насчет Чарли, ты ведь знаешь, правда, Джо? Ты же знаешь, что мне жаль.

– Это было давно, Фрэнки. – Я отхлебнул пива, которое уже успело нагреться.

Окон в баре не было, за исключением узкого оконца вдоль дальней стены, так замызганного кухонным жиром, что солнце не могло пробиться внутрь. Когда открывалась дверь, врывавшийся снаружи свет ослеплял.

Фрэнки бубнил, что мне надо идти работать на поля с индейцами. Открылась дверь, и внутрь шагнул черный силуэт мужчины. Он низко пригнулся, чтобы не удариться головой о косяк, заполнив своим телом весь дверной проем. Я поднял руку, чтобы заказать еще кружку пива и наконец вернуться к себе, в одиночество, и в этот момент он прошел мимо меня. Когда глаза снова привыкли к темноте, я разглядел его – толстые щеки и пухлые губы, волосы все такие же длинные и свалявшиеся, как много лет назад, когда черты его лица скрывались в тени балаганного шатра. Младший брат Арчи, тот самый, который держал моего брата, пока Арчи выбивал из того жизнь, прошел мимо меня к туалету.

Ярость, от которой я бежал столько лет, эта эмоция, которую мне, казалось, удалось усмирить, в последний раз подняла голову. Во рту у меня пересохло, а ладони повлажнели. Стало так жарко, что я испугался, что вспыхну и мы сгорим вместе с баром. Взглянув на Фрэнки, я увидел мелькнувший у него на лице страх. Он протянул ко мне руку, но не достал. Я слыхал о слепой ярости, когда человек впадает в такой гнев, что потом ничего не помнит. Но я хотел помнить. Я хотел видеть его лицо, перед тем как оно встретится с моим кулаком. Хотел ложиться вечером в постель, зная, что причинил ему боль. Теперь, перед лицом смерти, я борюсь с этим чувством, возможно, мне следует покаяться в грехах на случай, если Бог существует, – но не могу. Не хочу. Вовсе не потому, что горжусь тем, как поступил, но и стыда не испытываю. Ублюдок все еще топчет землю, которую я вскоре покину, притом что я никого никогда не убивал.

Он меня не заметил, да и с чего бы. Скорее всего, и не вспоминал обо мне много лет или вообще никогда, но я-то узнал бы его где угодно. Он потянулся к двери туалета, но, прежде чем он коснулся ручки, я коснулся его плеча. А когда он развернулся ко мне – ударил. За этим ударом стояли десятилетия ярости, и он вышел тяжелым. Моя рука, окрепшая за годы физического труда, расплющила ему нос, и на мгновение передо мной мелькнуло лицо Коры. Он стоял, зажав нос ладонью, между пальцами текла кровь, в глазах шок. Я опустил взгляд на свою руку, руку, которая много лет не поднималась в гневе, и ударил его снова. Послышался стук упавших на пол зубов, и кровь хлынула у него изо рта. Не дав ему времени среагировать, я положил руки ему на плечи, притянул к себе и ударил коленом между ног. Он застонал и повалился наземь.

– Это за то, что убил моего брата, говнюк.

Я еще пнул его напоследок в живот и почувствовал, как на моей руке сжались пальцы Фрэнки, который потащил меня к выходу. Остальные посетители сидели, держась за свои стаканы, – они не пошевелились, не стали ни защищать его, ни пытаться помочь. Он лежал, проклиная меня в промежутках между стонами. Я позволил Фрэнки вывести меня на солнечный свет.

– Тебе лучше свалить отсюда, пока он не встал.

Фрэнки был прав. Я забрался в пикап, убедился, что никто не смотрит, и уехал, оставив Фрэнки глотать пыль. Весь день я проездил взад-вперед вдоль побережья, дожидаясь темноты, чтобы вернуться к себе во времянку. Когда я наконец съехал с Девятки, то выключил фары. Остановившись и обнаружив, что никого нет, я выдохнул с облегчением.

Потом я узнал, что когда он наконец поднялся с пола и отдышался, то впал в ярость и стал искать меня, спрашивать, кто я такой и где меня найти. Но ни один человек в баре ничего ему не сказал. Он ушел оттуда окровавленный и злой, не зная, кто его избил. Отчасти я был рад, что он остался в неведении. А с другой стороны, хотелось бы, чтобы знал, что смерть Чарли не забыта, что я все помню и что, хотя он и встал, в отличие от моего милого брата, последнее слово осталось за мной.

Я мог бы уйти тогда, но не ушел. В первый раз я убежал, а во второй подрался. Все должно было быть наоборот, но мы не в силах изменить прошлое. С тех пор я больше ни разу не дрался на кулаках и никогда больше не видел Фрэнки. Годы спустя Мэй рассказала, что сразу после той драки он вернулся домой. Возможно, Фрэнки боялся мести брата Арчи, ведь мы были вместе. Судя по всему, в один прекрасный день вскоре после возвращения домой он уселся за стол у сестры в резервации перед большой тарелкой мясной похлебки да и умер. Раз – и все. Без шума и суеты. Просто умер. Завидую такому концу Фрэнки, оказанной ему милости.

Тогда мне казалось удивительным, что за все прожитые в Мэне годы Фрэнки был единственным человеком из прошлого, которого я встретил. Еще более удивительным было то, что он никому не рассказал о нашей встрече. По крайней мере, так я думал.

Я никогда больше не заходил в тот бар. Мне было нечего там делать. Я не тосковал ни по дружбе, ни по разговорам, как тоскуют некоторые. Забавно вспоминать об этом – ведь теперь я только говорю и говорю, было бы с кем. Меня гложет желание, которое, должно быть, появляется у большинства умирающих – высказать все до конца, до последнего «спасибо», последнего «прости».

Прожив в Мэне почти десять лет, однажды в середине лета, вернувшись домой, я обнаружил записку, извещавшую меня о смерти отца. Оставалось только предположить, что Фрэнки все же рассказал родным, где я. Тогда я мог бы вернуться домой, но не вернулся. Это не значит, что я не горевал по отцу, – нет, горевал. Но домой не поехал. Послал денег, надеясь, что они помогут пережить горе, хотя уже и знал, что деньги редко помогают в самом важном.

Отправив деньги и мучимый чувством вины, я отпросился на несколько дней с работы и вернулся в прерии. Остановив машину у канавы, пока позади оседала поднятая с сухой летней дороги пыль, я разглядывал маленький дом. Каждый раз, совершая паломничество к северу от границы, я восхищался ее дикими цветами, расцвечивавшими буро-коричневое однообразие ландшафта: желтые тунбергии, люпины, лютики и шиповник, такие же, как росли вдоль дорог у нас дома.

На сей раз дверь неожиданно распахнулась, и она вышла наружу, одной рукой прикрывая глаза от солнца, а другую уперев в пояс. Я робко помахал рукой, но она не ответила. Должно быть, я выглядел довольно угрожающе: незнакомый мужик подъехал на разбитом пикапе и пялится на дом женщины, живущей вдалеке от людей. Я открыл дверцу и вышел. Она не двинулась с места.

– Простите, мэм. Не хотел вас напугать. Вы когда-то были добры ко мне, и я это запомнил. Я не замышляю ничего дурного.

– Ну, раз так, подойди поближе. Только не слишком близко. – Она стояла неподвижно как статуя, двигались только губы.

Посмотрев направо и налево на дорогу, где ни разу еще не видел ни одной машины, я перешел на другую сторону и остановился в начале проезда к дому.

– Чуть ближе.

Я сделал еще несколько шагов и остановился.

– Чуть ближе.

Она отняла ладонь от лба и уперлась в бок второй рукой, в точности как Мэй перед тем, как отчитать меня за какую-нибудь дурость. Женщина молчала, и я ощутил на щеках тепло смущения. Я уже собрался развернуться и пойти обратно к пикапу, включить передачу и дать газ, когда она сказала:

– Иди за дом. Там столик стоит. Вынесу тебе попить.

Я обошел угол дома, раздвигая доходящую до колен траву и цветы. На заднем дворе пышно зеленели грядки с овощами. Все это напоминало мираж. У раздвижной двери стояли чугунный столик и два стула друг напротив друга, приглашая сесть и поговорить. Не много я видел в жизни таких уютных уголков.

Дверь отодвинулась, и она вышла с кувшином воды и двумя стаканами. Ничего не говоря, налила воду в стаканы и села. Мы сделали по глотку. Я нервничал, как нервничает тринадцатилетний мальчишка, когда на него смотрит красивая девочка. Внезапно я перестал быть непонятным мужиком из лесов штата Мэн, который стирает кости в пыль на работе и живет в одиночестве. Я ощутил себя маленьким мальчиком, который чего-то ждет.

– Я тебя помню. – Она откинулась на спинку стула, не выпуская из рук стакан.

– Правда?

– Не так уж часто здесь бывают незнакомцы. И большинство попадает сюда по дороге откуда-то куда-то еще. А ты направлялся в никуда. И вот ты снова здесь.

Я сделал глубокий вдох и закашлялся, так что заслезились глаза. Она протянула мне салфетку, изучающе глядя на меня. Когда я, запыхавшись и покраснев, перестал кашлять, она спросила:

– Ты ведь ничего от меня не ожидаешь, а? – Она выгнула бровь.

– Я женат.

– Не вижу кольца.

– Тем не менее.

– Хорошо. Мне уже надоело, что многие мужчины чего-то от меня ждут.

Мы так и сидели, слушая посвистывание ветра в траве, глядя на порхающих птиц. Временами ветер приносил аромат цветов шиповника.

– Шиповник напоминает мне дом, – заметил я.

– И где твой дом?

– Новая Шотландия.

– Далеко отсюда.

– Ага.

– Туда едешь или в другую сторону?

– Ни то ни другое. Я ехал сюда, чтобы посмотреть на тебя.

Теперь пришла ее очередь молчать и оценивать сидящего напротив незнакомого мужчину, появившегося неведомо откуда уже второй раз, чтобы отнимать у нее время. Она молчала так долго, что я уже начал подумывать встать и уйти.

– Итак, что же такое у тебя дома, что ты боишься туда вернуться?

– Я не боюсь.

– Знаешь, когда ты говоришь, что не боишься, вместо того чтобы ответить на вопрос, я сразу понимаю, что боишься.

– Мои родные.

– Что они тебе сделали?

– А ты не помнишь наш разговор у дороги тогда, перед ливнем?

– Думаю, я произвела на тебя большее впечатление, чем ты на меня. Не обижайся. Помню твое лицо – вытянутое, грустное лицо. Разве этого недостаточно?

– Пожалуй. Они мне ничего не сделали. Это я сделал.

Она предложила мне остаться на ужин – тушеная курица с лепешкой, выпеченной на сковороде и политой маслом. Внутри дом оказался скромным, но светлым, обжитым и уютным. Совсем непохоже на мое жилище в Мэне со стенами из посеревших от времени досок без единой фотографии и украшения. Если вещь не требовалась мне для охоты, готовки или уборки – она в дом не попадала. Стоя в дверях, я подумал, что, возможно, если по ее примеру расписать времянку, то, может, и на душе станет не так мрачно. Она раскрасила все стены сверху донизу цветами и деревьями, жуками и зверями. Когда голубое небо отразилось на стенах ее дома, он словно раскрылся наружу.

– Это ты все сама?

– Конечно.

– Ты художница?

– Думала об этом несколько раз, но ни разу ничего не выходило.

Женщина указала на кухонный стол – маленький, круглый, с цветочным горшком посередине. Я сел, а она достала курицу из духовки и положила в тарелку. Когда она поставила передо мной еду, у меня едва не потекли слезы. Над тарелкой поднимался теплый пряный дух, и этот запах будил столько воспоминаний. Я сидел и ждал, пока сядет она.

– Нечего тут церемонии разводить. Ешь, пока не остыло.

Запах не обманул – было потрясающе вкусно. В этот момент, ужиная на кухне с незнакомой женщиной за тысячи километров от дома, я вдруг вернулся в тот вечер, когда попал под машину, – сидел перед тарелкой с морковкой до того, как выбежал из-за стола и навсегда изменил свою судьбу, вылетев на дорогу перед грузовиком, и получил жизнь, полную страданий и боли. Когда первый раз поддался гневу.

Поужинали мы в молчании. Солнце уже садилось в пожелтевшие травы, вызолачивая мир за окном. Один солнечный луч упал на пол у меня под ногами, и я смотрел на него, пока женщина убирала со стола. Я не просил, но она заварила чай и поставила передо мной чайник.

– Ну и почему я? Что я такого сделала или сказала, что ты так расчувствовался, чтобы ехать в такую даль, только чтобы посмотреть на мой дом?

Я не думал, что у меня есть ответ, пока он не возник сам собой.

– Ты сказала, что у нас не дурная кровь. Мы совершаем ошибки, но сами не хуже и не лучше других.

– Надо же, какая я умная, – она улыбнулась мне поверх чашки и слегка подула на чай.

– Мне тогда было очень скверно, а если бы не твои слова, все могло бы повернуться гораздо хуже. Наверное, мне просто хотелось сказать тебе спасибо.

– Что ж, тогда пожалуйста. И, просто на всякий случай, – я и до сих пор так считаю.

Я помог ей вымыть посуду и принес дров из поленницы на утро, чтобы сварить кофе и постирать. Туалет у нее был на улице, а одежду она стирала вручную и развешивала сушиться на веревке даже в зимнюю стужу. Она сказала, что люди как-то обходились так от сотворения мира, а значит, обойдется и она. Когда я стоял в дверях, собираясь уходить, чтобы ехать дальше, еще сам толком не зная куда, она подняла руку и коснулась моей щеки. Рука у нее была мягкая и теплая, и я прислонился к ней. Привстав на цыпочки, она поцеловала меня в другую щеку.

– Что ж, я, пожалуй, пойду. Спасибо за ужин.

– Будь здоров. Осторожнее за рулем, и покажись врачу по поводу кашля. И выброси из головы, что из-за тебя все вокруг страдают. Страдаешь только ты сам.

Кивнув, я забрался в пикап и выехал на дорогу. Она помахала мне вслед и закрыла за собой дверь.

Поехал я прямо в Мэн, останавливаясь по дороге, только чтобы заправиться и сходить в туалет. Добравшись до дома уже среди ночи, я окинул взглядом его голые и мрачные серые стены. Закрыв глаза, представил себе ее дом, цветастый и радостный, и принялся красить. На следующий день вечером при тусклом свете керосиновой лампы я нарисовал волнующийся океан и яблони – скромное напоминание о доме.

В то лето, после поездки в прерии, я стал собирать семена, а следующей весной разбил огород и посадил их. Не знаю почему – ведь я никогда ничего не выращивал, – все отлично росло. Осенью я собрал урожай овощей, которого хватило бы до середины зимы, только хранить его было негде. В сельском магазине не продавали банки для консервирования, надо было ехать в Бангор, и я решил заодно отдохнуть. Выстирал одежду и заселился в гостиницу при казино. Съел на ужин стейк, выпил настоящего виски, проиграл пятьдесят долларов на автоматах, послушал, как женщина вдвое старше меня в слишком тесном платье исполняет чужие песни, и выспался на мягкой постели. На следующее утро, расплачиваясь за номер, я услышал свое имя. Пожалуй, уже очень давно никто не звал меня по имени, если не отдавал какое-то распоряжение. И голос этот мне был знаком не хуже моего собственного, хотя я и не слышал его много лет. Я медленно развернулся и встретился взглядом с братом.

– Доброе утро, Бен.

– Доброе утро, Бен? Серьезно?

– Ты же не собираешься устроить сцену прямо здесь? Дай мне расплатиться за номер. Давай встретимся на парковке?

Я расплатился, вышел и, с сильно бьющимся сердцем, встал, прислонившись к пикапу. Когда он наконец вышел, я выпрямился – как раз вовремя, чтобы получить удар в челюсть.

– Господи, Бен, – я потер подбородок, который мгновенно начал распухать.

– Не делай вид, будто ты этого не заслужил. – Он прислонился к пикапу рядом со мной, и я чуть отодвинулся. – Мы с Мэй знаем, что ты вернулся в Мэн. Фрэнки пару раз приезжал собирать яблоки, до того как умер. Маме и папе мы не говорили. Я отправил тебе весточку, когда умер папа, но ты не приехал. Сколько можно терзать маму, Джо?

Я растерялся. Мне всегда казалось, что знай они, где я, то приехали бы за мной, заставили бы вернуться. Может, не Кора, но остальные. Растерянность превратилась в обиду, а обида пыталась превратиться в гнев, но я не собирался этого допускать.

– Почему вы не приехали за мной, если знали, что я там?

– Так ты вроде не хотел, чтобы тебя нашли. Разве я не прав?

– Прав.

– Пора повзрослеть, Джо. Возвращайся домой, возьми на себя ответственность, будь мужчиной.

– Как Лея? – спросил я.

– Она замечательная. Кора воспитала ее как следует.

– Я посылал деньги.

– Деньги – это не отец, Джо.

Бен встал, оттолкнувшись от пикапа, и я впервые заметил, как он постарел. Я открыл дверцу, сунул руку под сиденье и достал кожаную сумку, где лежали все скопленные деньги. Отдав ему сумку, я забрался в кабину, захлопнул дверцу и опустил окно.

– Отдай их маме или Лее. Скажи им, что я прошу прощения.

– Деньги я передам кому следует, но говорить за тебя не буду, Джо. Это ты должен сделать сам.

– Рад, что мы встретились, Бен. Очень рад.

Я завел пикап и поднял окно. Выезжая с парковки, я взглянул в зеркало заднего вида – Бен развернулся и пошел назад в гостиницу с кожаной сумкой под мышкой.

До времянки я ехал в тишине – гула дороги мне было более чем достаточно. Я думал о морщинах на лице Бена, слегка ссутулившихся плечах, более низком, чем мне помнилось, голосе. Потом опустил глаза на свои руки, лежащие на руле, с распухшими больными суставами и темно-коричневыми пятнами на коже. Взглянул в зеркало на свое морщинистое, вечно хмурое лицо. Мое время куда-то утекло, прошло мимо меня.

– Козел, – прошептал я про себя. – Козел! – крикнул я в открытое окно.

Девятка словно удлинилась, асфальт змеился, уходя вдаль. Когда мимо промелькнул магазин, начало возвращаться знакомое чувство покоя, но, подъехав к началу дороги к времянке, я ударил по тормозам и вывернул руль. Остановившись на повороте, я смотрел, не веря своим глазам. Камень Рути исчез. На его месте зияла дыра, а рядом возвышалась куча земли, чтобы засыпать ее и полностью стереть все следы. Только ощутив на щеках влагу, я понял, что плачу. Я принялся пинать землю, разбрасывая ее в стороны, куда угодно, только не в эту яму. Я пинался, кричал и плакал, пока не закашлялся и не упал на колени, тяжело дыша. Изо рта пошла кровь, но я все рыдал, хватал колкие твердые комки земли и отшвыривал их прочь от того места, где раньше был камень. Наконец я упал, обессиленный, с трудом дыша. Небо надо мной, казалось, колыхалось и волновалось, облака смыкались и исчезали. Глубокие судорожные вдохи причиняли боль, я с трудом набирал воздух в легкие и с трудом выталкивал его обратно. Не знаю, сколько я так пролежал. Скорее всего, недолго, но мне это показалось вечностью.

Кто-то остановился на дороге, подъехал поближе и спросил, все ли в порядке. Пришлось собрать остаток сил и махнуть рукой, чтобы ехали дальше, и отвернуться, чтобы не было видно дорожек слез на грязном лице и красных слюней в уголке рта. Когда звук мотора затих вдали, я медленно поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и доковылял до пикапа. Я не повернул на дорогу к времянке, где прожил много лет, не вернулся в магазин или на склад. На этот раз меня не тянул назад гнев, зато тоска толкала вперед. Я поехал на север по Девятке, а доехав до границы, оставил машину на парковке и перешел на ту сторону пешком. Пикап принадлежал мистеру Эллису, и я не собирался его угонять. Я внес его имя в длинный список людей, которых должен молить о прощении. Когда я прошел мимо места, где Чарли испустил свой последний вздох, мне было пятьдесят шесть. Сев спиной к трассе, я смотрел на деревья, а машины проносились мимо. Некоторые сигналили, напоминая, что шоссе не место для прогулок. Когда я миновал Сент-Стивен, держа вверх большой палец и щуря глаза против солнца, кто-то наконец остановился. Я побежал вперед, к машине.

– Мне в Новую Шотландию, – выпалил я, не успев увидеть, что за рулем Бен.

– Садись. – Он потянулся назад, вытащил кожаную сумку, которую я дал ему днем, и бросил ее в меня.

– Теперь и сам можешь отдать.

Я ехал домой.

Бен едва ли произнес хоть слово, пока мы ехали через весь Нью-Брансуик и дальше по трассе через Долину. Я смотрел в окно, где зеленые леса Нью-Брансуика сменялись зелеными лесами Новой Шотландии. На границе провинций въезд в те места, которые когда-то были мне домом, охранял караул гигантских ветряков, их громадные лопасти, призрачные в сумеречном свете, кромсали небо. Когда мы наконец въехали во двор, уже поздним вечером, под ложечкой у меня сосало от голода и страха. В окне мерцал голубой экран телевизора. Я выбрался из машины и потянулся, а Бен подошел к двери и придержал ее для меня. Когда я снимал ботинки, из кухни показалась Мэй, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Мам, ты не поверишь, тут Бен такое принес.

Повесив полотенце на спинку стула, она взяла меня за руку, слегка сжала и повела в гостиную. Ни криков, ни упреков – Мэй лишь слегка кивнула, встречая меня в доме моего детства.

– Здравствуй, мама.

Она подняла глаза, не вставая из кресла. Ее волосы побелели и поредели, так что просвечивала розовая кожа, лицо покрылось морщинами и стало похоже на сушеное яблоко. Но глаза не изменились – те же глаза, которые светились любовью, когда она выхаживала меня после болезни, утешала, когда плакал, шлепала, когда безобразничал, которые излучали гордость за меня, когда я спрятался в дупле клена, и которые говорили мне, что не моя вина в том, что пропала Рути и погиб Чарли, и которые сияли радостью, когда я женился на Коре.

– Мой Джо, вот ты и дома.