Хорошая дочь после смерти отца вернулась бы жить в дом своего детства. Хорошая дочь взяла бы на себя заботу о матери, разговаривала бы с ней, играла бы с ней в скребл долгими зимними вечерами, возила на приемы к врачам, а по воскресеньям с утра сопровождала бы в церковь. Хорошей дочери было бы небезразлично, что происходит с матерью. Она бы не списала внезапную забывчивость матери на возраст и одиночество. Хорошая дочь поняла бы, что происходит, когда ее мать забыла на плите молоко и то сгорело, наполнив кухню дымом.

Но я не была такой дочерью – хотя мне ничего не мешало – и не могла даже помыслить о том, чтобы вернуться в тихий и темный дом, куда задернутые занавески по-прежнему не впускали солнечный свет. Спустя все эти годы, десятилетия, отделяющие тихую девочку Норму от тихой женщины Нормы, я все еще чувствовала тяжесть нерожденных детей моей матери и не хотела, чтобы их груз придавил меня снова. Я несла собственную ношу.

Я звонила матери каждый вечер в половине седьмого, когда она уже заканчивала мыть посуду и усаживалась за маленький столик со стаканом ее любимого виски и кроссвордом. Вместо того чтобы быть хорошей дочерью, я стала дочерью по расписанию, такой, которая делает минимум, но, если вдруг кто посмотрит со стороны, выглядит заботливой. Раз в неделю, в субботу утром, я совершала сорокапятиминутную поездку от своей квартиры до дома матери. Мы обедали в ресторане, я водила ее по магазинам, а потом собирала мусор и выносила в бак у дороги. Она по-прежнему прятала бутылки из-под виски на дне мешка, но теперь, без отца, их стало меньше. Летом я подстригала газон, а зимой убирала с дорожки снег. В случае сильных снегопадов подъезд к дому расчищали трактором за ее счет.

Чем старше становишься, тем быстрее бежит время, как будто сама Вселенная подталкивает тебя к финишной черте, чтобы освободить место тем, кто моложе и сильнее, закрыть твой краткий момент в истории и двигаться дальше. Не успели мы моргнуть глазом, как наступило уже десятое Рождество без отца. Как всегда, я осталась ночевать у матери. Тетя Джун собиралась приехать наутро. Они с Элис много лет праздновали Рождество в одном и том же месте, поэтому мы с матерью были вдвоем. Ночь выдалась холодная. За несколько дней до того выпало много влажного снега, а потом температура упала, и верхний слой замерз. Бледно-желтый свет уличного фонаря и веселые разноцветные огоньки рождественских гирлянд в соседнем дворе отблескивали на кристалликах льдистой корки. В холода свет кажется ярче, словно знает, что люди забились в дома и тоскуют по солнцу, и считает себя обязанным устроить представление. Приятная замена теплу. Когда мы с матерью разошлись по своим комнатам, я раздвинула шторы и наслаждалась зрелищем огней рождественской елки на фоне ночной черноты. Стояла тишина, лишь иногда потрескивал дом. Я сощурилась, чтобы елочные огоньки расплылись в глазах, как делала в детстве. Когда сонливость наконец заставила меня улечься, я не стала выключать гирлянду. Рождественская елка без огней наводит грусть.

Когда красные светящиеся буквы показывали 3:14, что-то пробудило меня от глубокого сна без сновидений. Я села в постели и прислушалась, но было тихо. Стояла темная, глубокая тишина, наступающая, когда весь мир отдыхает. Я устроилась поудобнее, пристроив подушки под головой, но громкий звук заставил меня встать и надеть тапочки.

– Мама? – Я спустилась к ней в комнату, но та оказалась пустой. Опрокинутый ночник лежал на полу, скособоченный абажур отбрасывал на стены причудливые тени.

– Мама? – Я пробежала по коридору, не зная, что делать дальше, и вдруг заметила ее в свете от рождественской елки. Она стояла на морозе в одной ночной рубашке, согнувшись, и шарила руками в снегу. Парадную дверь, столь редко открываемую, она оставила нараспашку, и в дом врывался холодный воздух.

– Мама, что ты делаешь?

Она вздрогнула и обернулась на меня. Глаза у нее были круглые и слезились, кожа порозовела от холода. Она была без перчаток и босиком.

– А, Норма, хорошо. Помоги мне искать. – Она снова согнулась и стала швырять вверх пригоршни снега.

– На улице мороз, а ты в одной ночной рубашке. Пойдем в дом. – Я попыталась обнять ее за плечи и отвести к двери, но она вырвалась и снова согнулась, ища что-то в снегу.

– Мне нужно найти его, а то твой отец на меня обидится.

Я выпрямилась, ледяная корка подалась под моим весом, и ноги провалились в глубокий холодный снег.

– Что найти?

– Мое обручальное кольцо. Потеряла и не могу найти, но я знаю, что оно где-то здесь. Последний раз я его видела, когда сажала рододендроны. Он скоро придет, а я не хочу, чтобы он считал меня растяпой.

Она отвернулась от меня и пошла дальше во двор. Я стояла в тупом оцепенении, только в ушах отдавался хруст и скрип замерзшего снега.

– Мама. – Я сделала глубокий вдох и пошла к ней. – Отец умер. А кольцо ты потеряла тридцать лет назад. Он купил тебе новое, помнишь?

Я взяла ее за руку и показала ей кольцо, которое она никогда не снимала, даже когда ложилась спать, мыла посуду или возилась во дворе. После потери первого кольца она ревностно следила за новым и снимала его только раз в месяц в ювелирном магазине, чтобы почистить. Все это время не выходила из магазина и терпеливо ждала, когда кольцо можно будет снова надеть на палец.

Она посмотрела на свои пальцы в тусклом свете. Обе ее руки покраснели и окоченели. Босые ступни глубоко завязли в снегу, и, когда приступ паники по поводу потери кольца миновал, мне пришлось помочь ей вытащить ноги, чтобы отвести в дом. Не знаю, понимала ли она раньше, что мозг отказывает и забирает все, что она с такими усилиями скопила за семь с половиной десятков лет, и второй раз крадет у нее моего отца. Если и понимала, то не пускала никого в свой мир утраченных и спутанных воспоминаний вплоть до той ночи.

Отведя мать в ванную и усадив на сиденье унитаза, я набрала ванну, чтобы ее согреть. Я не знала, упрекать ее, или утешать, держать за руку, пока не опомнится, или ругать за глупость. Вместо этого я помогла ей раздеться и едва не расплакалась, когда она со смущенным лицом подняла руки, прикрывая грудь. Я вновь осознала, что люблю ее и, оставаясь лишь обязательной дочерью, проявляю неуважение к жизни, которую она мне подарила.

– Мама, дай руку. Я помогу тебе сесть в ванну. – Она с осторожностью приняла помощь, и я опустила ее в теплую воду. – Пойду заварю чай. Просто посиди немного и отдохни, хорошо? – Я взяла ее за подбородок, потому что она не отрываясь смотрела на кран, из которого капала вода. – Хорошо?

– Да. Я никуда не уйду.

Она говорила чуть слышным шепотом и казалась такой маленькой. Мне хотелось залезть в ванну, обнять ее и согреть самой. Держать ее руки в своих, пока не пройдет краснота. Вместо этого я заварила чай, добавив побольше молока и сахара. Я сидела рядом на унитазе, а она мурлыкала рождественские гимны и прихлебывала чай. Потянувшись, чтобы открыть кран и добавить горячей воды, я заметила у нее на коже пупырышки, она дрожала. Ее руки и ноги порозовели, потом побледнели, и я попросила ее пошевелить пальцами ног, и она послушно подчинилась. Она допила чай, и я помогла ей вытереться, переодела в свежую ночную рубашку и уложила в постель.

В ту ночь я спала в одной постели с матерью, свернувшись на месте отца. Пахло мылом, и я вспоминала обнимавшие меня руки, ее тихое похрапывание, ее ласковые слова из своего детства. Вспоминала, как она укачивала и убаюкивала меня: «Это просто сон. Я здесь, рядом». В ту ночь я испытала небывалый прилив любви к матери. Теперь я отчаянно пытаюсь возродить это чувство.

Для человека, довольно далекого от религии, я, кажется, несоразмерно обременена чувством вины. Я сдала квартиру в субаренду и переехала в дом своего детства, чего обещала себе никогда не делать. Выгрузив из машины последний чемодан, я почувствовала, как наваливающаяся тяжесть сутулит мне плечи, сгибает спину и вытесняет воздух из легких.

– Беды приходят по три, – приговаривала в свое время мать, пересчитывая невзгоды на пальцах, и утверждала, что, когда третий инцидент исчерпан, мир снова приходит в равновесие. Пропавший ребенок, ограбление местного клуба ветеранов, гибель соседской кошки – для нее все эти события имели равный вес, и каждое являлось острием бедственного трезубца. Вскоре после того как матери поставили диагноз, умерла во сне Элис, и я загнула палец: два, со страхом гадая, что будет третьим.

Элис просто заснула, а во сне кровь в мозгу вышла из берегов и унесла ее. «Аневризма», – выдавила тетя Джун между всхлипами. В результате я погрузила мать в машину и поехала в Бостон. Я любила Элис гораздо сильнее, чем осознавала до рокового телефонного звонка. Она была моим спасением, всегда готовая ответить, когда я нуждалась в ней. Она была тем, что привязывало тетю Джун к миру, и я не знала, как та теперь будет жить. Молилась, чтобы тетя не расклеилась и тоже не оставила меня. Я не могла позволить ей стать третьим острием.

Прощание получилось скромным, но душевным. Пришли немногочисленные родственники, но большинство составляли старые друзья Элис и тети Джун. Потом всех пригласили в караоке-бар, где Элис и тетя Джун были завсегдатаями. Я не могла себе такого даже представить и слегка обиделась на тетю Джун за то, что она скрывала эту свою сторону от меня. Я знала, что тетя любит повеселиться – но не до такой же степени, чтобы петь пьяной в караоке. Неприятно узнавать новое о людях, которых любишь, после их смерти, но, кажется, иначе не получается. Мы ели что-то жареное, пили пиво и говорили об Элис.

– Я так давно ее знаю, что не помню то время, когда мы еще не были знакомы, – сказала высокая женщина по имени Кэндис, вытирая со щеки слезу.

Тетя Джун обняла ее.

– Мы познакомились, когда я только приехала в Бостон. Вместе ходили на лекции по английскому, – голос тети Джун дрожал. – А остальное, как говорится, – ихстория. – Остальные тихо рассмеялись. – Ну, нечего киснуть – Элис бы это не понравилось. Она никогда не злилась, но если бы она увидела нас сейчас, то рассердилась бы. Давайте петь!

Тетя Джун поднялась на сцену и схватила микрофон. Кто-то невидимый включил софиты, залив ее розовым неоновым светом. Через пару секунд тетя Джун уже раскачивалась и пела In the Blue of Evening Фрэнка Синатры. В конце песни голос тети Джун сорвался, и все захлопали. Мать недовольно заерзала в кресле, не выпуская из рук бокал виски.

– Эта песня звучала, когда мы первый раз пили вместе пиво. Мы с Элис всегда ее пели. – Тетя Джун стояла одна в розовом свете, пока Леонард не подал ей руку и не помог ей спуститься со сцены, а потом взял микрофон сам.

– За Элис. Она всегда входила в мое положение.

Леонард поднял бокал, а затем с энтузиазмом, пусть и фальшиво, исполнил (I Can’t Get No) Satisfaction, и все засмеялись. Было приятно смотреть, как они улыбаются, подпевают и поднимают бокалы, чтобы чокнуться. «За Элис!» Нашлось много желающих спеть, и каждая песня предварялась воспоминанием. За час я узнала об Элис и тете Джун больше, чем за последние сорок лет.

Мать, с другой стороны, сидела в углу, ссутулившись и обхватив обеими руками стакан, и разглядывала присутствующих. Все произошло так внезапно, что у меня даже не было возможности отреагировать, попытаться остановить ее.

– Да она же ненормальная была! – закричала мать из кабины и, со стуком поставив бокал на стол, попыталась встать. – Даже не понимаю, зачем сюда пришла. Я знаю эту женщину. – Она ткнула пальцем в увеличенную фотографию Элис на картоне, которая стояла рядом с урной во время прощания. – И ты, знаешь, тоже ненормальная. Она отняла тебя у меня и сделала ненормальной! – заорала она тете Джун.

Мать попыталась выйти из-за стола, но запнулась, зацепившись одной ногой за другую. Упав на пол, она принялась ругаться – я и не подозревала, что она знает такие слова. В баре стало тихо, слышались только жужжание и шипение караоке и заплетающийся голос матери. Она лежала на животе на липком полу, и в уголках рта пузырились слюни. Я подбежала, подхватила ее под мышки, подняла и вывела – все это время она без остановки кричала. Оглянувшись, я увидела тетю Джун в слезах – одна из подруг обнимала ее за плечи, другая держала за руку. Она выглядела обманутой и преданной. Всю жизнь она хранила тайну моей матери, а та отплатила ей самым жестоким образом.

Мать отбивалась от меня всю дорогу до отделения скорой помощи и влепила пощечину медсестре, которая пыталась ей помочь. Мне хотелось разозлиться и велеть ей вести себя прилично, но вместо этого я помогала держать ее, пока еще одна медсестра делала укол с успокаивающим. Мать порезала себе руку, когда упала, на правой стороне лица наливался синяк. Глаз заплыл и покраснел. Медсестра наложила повязки, а санитар помог мне посадить ее в машину. Я закрыла окно своей курткой, чтобы она могла прислониться головой и отдыхать.

Через неделю воскресным утром я высадила мать у церкви, где она была в безопасности и спокойна, а затем поехала в пансионат Шейди-Оукс – несмотря на невинное название, в сущности это была тюрьма для умирающих. Я нажала на маленькую резиновую кнопку, и в коридоре раздалось мерзкое жужжание. Медсестра за толстыми стеклянными дверями выглянула из-за своего стола и с таким же жужжанием и металлическим лязгом замков впустила меня внутрь. Флуоресцентные лампы светили тускло, а в воздухе стоял резкий запах мочи и дезинфицирующих средств. Коридор был выкрашен желтым. На стене висели старые акварели с загнувшимися и выпирающими в уголках из рамок краями. Мои туфли скрипели на холодном линолеуме. Оставалось только предположить, что владельцы не заботились об интерьере, поскольку обитатели все равно ничего не помнили. Здесь все дышало тоской, и чем дальше я шла по коридору, тем становилось более уныло. Первым, кого я увидела, был старик, обмякший в кресле-каталке, не то спящий, не то без сознания, с привязанными к подлокотникам руками. Я остановилась и уставилась на него.

– Это мера предосторожности. Эрнст дерется. Не волнуйтесь, мы получили согласие родственников, и это мягкие ремни, – пояснила медсестра. Я хотела развернуться и уйти, но она взяла меня за руку. – Я знаю, как это тяжело, но мы заботимся о наших клиентах и их благополучии. Уверяю вас.

Глядя на старика, который не то храпел, не то хрипел, поверить в это было сложно. Где-то дальше по коридору слышался голос женщины, певшей старые народные песни. Я стояла и слушала. И это меня доконало.

* * *

– Тетя Джун, я не знаю, что делать, – я плакала в трубку, прижимая к носу платок.

– Норма, послушай меня. Они знают, как ухаживать за ней. Ты должна это сделать.

– Но она заставила меня пообещать. – Я шмыгнула носом и положила трубку на стол, чтобы высморкаться. – Господи, как бы я хотела поговорить с Элис.

– И я, и я тоже.

Несколько лет назад, на следующий день после того, как матери поставили диагноз, покинув, наконец, свою комнату, она уселась напротив меня за стол в кухне с чашкой кофе в руке и хмурым выражением на лице.

– Пообещай, что не поместишь меня в одно из этих заведений, где на стариков надевают подгузники и держат взаперти. – В ее дрожащем голосе звучал неподдельный страх. – Они бросают тебя сидеть в собственном дерьме. – Она сделала паузу, чтобы успокоиться, и отпила глоток кофе. – Ты забудешь меня, если я буду в таком месте.

Я перегнулась через стол, взяла ее за руку и пообещала.

– Норма, милая, не хочу быть жестокой, но она не вспомнит, – возразила тетя Джун. – Она едва помнит, что твой отец умер. И я люблю свою сестру, видит бог, люблю, но она всегда была немного эгоистичной. Заставлять тебя обещать такое? Это просто эгоизм. Тебе тоже надо жить, у тебя своя жизнь.

В тот день, когда я привезла мать, у входа в Шейди-Оукс нас встретила Джанет, моя подруга из далекого прошлого. Она заключила меня в объятия и выжала воздух из легких и слезы. Мать в тот день была в сознании и заплакала, когда я уезжала.

– Норма, милая, куда ты уезжаешь? Подожди меня. – Она уже была в шлепанцах и домашней кофте. Ее одежду убрали в шкаф, а фотографии расставили на маленьком комоде.

– Мама, я еду домой. А ты остаешься здесь, помнишь? – Сердце бешено билось в груди, кровь шумела в ушах.

– Ну да, верно. Я помню. Я здесь отдохну, а ты приедешь за мной завтра. Да, теперь помню.

– Нет, мама. Теперь ты будешь здесь жить.

Джанет принесла чай и печенье и поставила их на столик рядом с ее креслом. Мать засмеялась коротким неловким смешком.

– Норма, зачем мне жить здесь, когда у меня есть прекрасный собственный дом?

– Мама, мы говорили об этом. Там тебе жить теперь небезопасно.

Она посмотрела на чашку с чаем, потом на поднимающийся над ней пар и, наконец, на меня. Уголки рта у нее опустились, глаза заблестели, и она медленно кивнула.

– Ну что ж, Норма. Ну что ж тогда. – Мать сделала глоток чаю, делая вид, будто мы не видим, что она плачет.

Нужно было срочно уходить.

– Я буду часто навещать тебя. Здесь прекрасный уход. И я привезу тетю Джун, обещаю, – лепетала я, тщетно пытаясь сдержать слезы.

Поцеловав ее в лоб, я развернулась и ушла, оставив ее в кресле у кровати, с еще теплым чаем, закутанную в лоскутное одеяло, которое она сшила в церкви, и свернутым полотенцем на коленях, чтобы было чем занять руки.

Замки лязгнули металлом, глухо прожужжал сигнал, и я покинула свою мать. Я сидела в машине и плакала, пока не защипало глаза.

* * *

В коридоре раздавалось пение пожилой дамы: «It’s a Long Way to Tipperary». Она сидела в кресле в холле, и проходящие мимо люди иногда брали ее за тонкую холодную руку. Я тоже прикоснулась к ней. Комната матери находилась в конце коридора, и я ускорила шаг. Накануне мне позвонили, хотя заезжала я регулярно. Моя мать, самая молчаливая и чопорная женщина, которую я знала в жизни, начала кричать – по большей части она выкрикивала бессмысленные слова, перемежая их ругательствами. Стала буйной. Помнила она все меньше, а незнакомые люди вокруг пугали ее все больше. Накануне она вообразила себя ребенком, которого похитили медсестры, и начала драться с ними. Когда я тихо вошла в комнату, она спала. Ее тонкие руки, лежавшие поверх одеяла, были все в черно-синих гематомах, оттого что сестрам пришлось держать ее. Я присела на край узкой койки и коснулась синяков пальцами. Ее тонкая кожа напоминала пергамент. Мать проснулась и взглянула на меня, в маленьких глазках стояла печаль. Она попыталась сесть в постели, но я уложила ее обратно на подушку.

– Я… там… Моя дочь, Норма, она знает… Я плохо соображаю, они добавляют что-то в желе.

Мать пыталась найти слова, но их словно где-то заперли. Некоторые вырывались на свободу, но все не те, что нужно. Она заплакала.

– Они ударили меня по голове, понимаешь. Они ударили меня по голове и отняли слова. Они ударили и отняли у меня слова и память.

Мать повернулась на бок, лицом к стене. И, в третий раз в жизни, я забралась к ней в постель, уткнулась лицом в шею, и мы всхлипывали и дышали в такт.

– Ш-ш, это просто сон. Я здесь, мама. Это был просто сон.

Перед тем как заснуть, она прошептала:

– Обязательно расскажи Норме, что они со мной сделали. Она обо мне позаботится.

В рамке рядом с кроватью стояли фотографии: мой портрет, где мне восемь лет, и их с отцом свадебная – черно-белая, но я знала, что платье синее, с маленькими блестками в виде колокольчиков, нашитыми по нижней кайме. Это платье провисело в шкафу всю мою жизнь. Со свадьбы никто его не носил. Я хотела надеть его на свою свадьбу, но мать не позволила. Мне обязательно нужно было купить новое платье – обязательно самое лучшее. Присев на краешек кровати, я смотрела, как плечи матери поднимаются и опускаются в такт с дыханием. Поцеловав ее в макушку с поредевшими, так что просвечивала розовая кожа, волосами, я ушла.

Теперь я уже не плачу по своим родителям. Скучаю по ним, да, но, думаю, по мере того как близкие стареют, мы отделяемся от них, как масло от воды – живущие беззаботно плавают наверху, оставляя умирающих внизу. Когда умер отец, горе было очень близко к поверхности. Я была не готова. У меня не было времени подготовиться к миру без него. После того как умерли отец и Элис, в нашей и без того небольшой семье осталось всего трое. А потом и мать начала медленно исчезать. Мы с тетей Джун быстро превращались в семью из двух человек.

В мае, в воскресенье, почти через пять месяцев после прощания с Элис, тетя Джун приехала навестить мою мать. Она так с ней и не встречалась. Видимо, ей многое нужно было простить. Но, продав свой дом за один доллар Леонарду и переехав в жилище, завещанное ей Элис, она наконец собрала в себе душевные силы для встречи. Я всегда завидовала их с матерью сестринской любви, тому, что они могли кричать друг на друга и говорить обидные слова, а потом прийти на следующий день рождения как ни в чем не бывало. Мне казалось, что мне недостает истинной, беспримесной и безоговорочной любви, которая бывает между братьями и сестрами.

Я забрала тетю Джун на станции в половине одиннадцатого утра. Сходя с поезда, она отодвинула руку молодого человека, предложившего ей помочь. Несмотря на свои восемьдесят два, выглядела она вполне энергичной. Даже несмотря на свое горе, она утешала. Когда мы заехали на парковку пансионата, я попыталась рассказать ей, чего следует ожидать, но она прервала меня, похлопав по руке.

– Не стоит. Я сама уже старая и знаю, как это выглядит.

Мать в этот день не грустила. Но и не радовалась. Просто сидела, устремив взгляд на что-то у меня за плечом. Тетя Джун пыталась говорить с ней, вспоминать, но та отвечала отсутствующим взглядом и улыбалась.

Я пошла принести всем кофе и, возвращаясь в комнату, услышала голос матери.

– Джун, помнишь, как мы ее взяли? Она была такая маленькая и тихая. – Мать повернула голову на спинке кресла и посмотрела на тетю Джун, которая побледнела, как привидение.

– Не уверена, что понимаю, о чем ты, Линор. Тебе опять что-то приснилось?

Все неприятные ситуации в нашей семье проистекали из сновидений. Я сделала шаг назад, чтобы меня не заметили.

– О, Джун, ты же помнишь. Такая маленькая была, такая милая. Даже не заплакала, когда я посадила ее на заднее сиденье.

Тетя Джун закашлялась. Я вошла и подала ей стаканчик горячего кофе.

– Тетя Джун, о чем это она?

Она стояла спиной ко мне и не отвечала.

– Тетя Джун?

– О, ну, знаешь, как у стариков голова работает. Она просто запуталась. Пойду возьму мороженое из холодильника. Линор, хочешь мороженого?

Мать кивнула, и тетя Джун прошла мимо меня и вышла из комнаты. Мать посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ты просто вылитая Норма. Это моя дочь. Она больше не приходит меня навестить.

По пересохшему руслу морщин скатилась слеза.

– Мама, это я, Норма. Я здесь.

Я поставила кофе на столик у кресла и взяла ее за руку, но она снова откинула голову и закрыла глаза. Тетя Джун так и не вернулась, и я отпустила ее руку, собрала вещи и ушла. Лучше всего уходить, пока она спит.

Тетя Джун сидела за дощатым столом на улице, посасывая апельсиновое мороженое, свой стаканчик с кофе она где-то оставила. Когда открылись автоматические двери, у меня перехватило дыхание от жары. Я села по другую сторону стола, и она протянула мне оставшуюся половинку мороженого, предназначавшуюся моей матери. Мороженое было сладким и уже подтаяло.

– Черт бы подрал твою мать.

Мы обе молча ждали, пока она найдет подходящие слова.

– Черт бы ее подрал. Бросили все на меня. И отец твой тоже хорош. Он всегда был слишком мягок с ней. Уступал ей каждый раз. Каждый, черт возьми, раз. – Она посмотрела поверх моего плеча на далекие пустые поля. – Я-то надеялась, что успею умереть и не придется тебе об этом рассказывать.

– Я приемная дочь.

Она удивленно взглянула на меня.

– Не волнуйся, тетя Джун, я уже давно сама догадалась. У них мочки ушей прикрепленные, а у меня нет. И нет никаких итальянских родственников.

Я подняла руку и дернула себя за ухо, а потом лизнула мороженое.

– Приемная? – спросила она. – Ты знала, что они тебе не родители?

– Ну да.

– Ты как будто очень спокойно к этому относишься.

– Уже десятилетия прошли, как я поняла, тетя Джун. У меня было время привыкнуть. – Я подмигнула ей, но она не улыбнулась.

– И тебе никогда не хотелось найти своих родителей?

– Нет. Насколько я понимаю, они от меня отказались. Пожалуй, не стоит ворошить прошлое. А мать и отец хорошо ко мне относились. В целом.

После смерти отца и болезни матери я пришла к спокойному принятию моих родителей. Они были всегда так осторожны со мной, вечно волновались, словно ходили по тонкому льду, который трещал и расходился под ногами. Их эмоциональная отстраненность была вызвана страхом, страхом потерять меня. Теперь я это понимала.

– Ну, дело вот в чем. – Тетя Джун покрутила в руках палочку от мороженого и потыкала ей между досок стола. – Собственно говоря, ты не совсем приемная дочь.

Я молчала. Казалось, солнце стало палить сильнее. Ничто на свете не могло подготовить меня к тому, что последовало за этим.

– Твои отец и мать поругались, и она решила проехаться на машине, чтобы успокоить нервы. Надо понимать, что твоя мать всегда хотела ребенка, и выкидыши не прошли для нее бесследно. Им обоим было тяжело.

Тетя Джун помолчала.

– Линор разъезжала по проселочным дорогам и плакала. Она была не в себе. И вдруг увидела тебя – ты сидела на камне, совсем одна, и ела бутерброд.

Она наконец посмотрела мне в глаза.

– В смысле – увидела меня?

– Она увидела тебя, одну, и ей – не забывай, она оплакивала очередного умершего ребенка, – ей казалось, что тебя бросили. И она подъехала и предложила тебе жевательную резинку и посидеть на заднем сиденье в тени, укрыться от солнца. Ты была очень тихая и доверчивая.

Сердце у меня бешено забилось, в горле встал комок. В груди теснились гнев и смятение. Во рту пересохло.

– То есть ты хочешь сказать, мать меня похитила?

Тетя молчала.

– Тетя Джун, говори же, ешкин кот.

Меня не так легко разозлить, и я не так часто ругаюсь, поэтому тетя Джун вздрогнула от моей резкости. Она ничего не ответила, лишь кивнула и потянулась через стол, чтобы взять меня за руки. Но я отдернула их.

– Черт бы подрал твою мать, свалила все на меня.

Я молча смотрела на нее.

– Даже не знаю, что сказать.

Наконец я встала из-за стола. Когда я ступила на землю, ноги у меня дрожали. Неверными шагами я дошла до машины и, вцепившись руками в руль, так что заныли плечи, стала ждать тетю Джун. По дороге до станции тетя Джун пыталась что-то сказать, объяснить, оправдаться самой и оправдать моих родителей.

– Когда я узнала, ты жила у них уже месяц. Было уже поздно что-то делать, – пыталась объяснить она. – По крайней мере, так я себе сказала. Конечно, я попробовала поговорить с ней, но она ничего не хотела слышать. Она уже так полюбила тебя, хотя, знаю, любовь эту проявляла странным образом.

– А отец? Он просто разрешил ей оставить меня, как найденного котенка? Он был судьей, тетя Джун.

– Да, и это пришлось кстати. Он сделал так, что на тебя выписали свидетельство о рождении, и никто ничего не заподозрил. Они переехали в соседний городок, где их никто не знал. Не знаю, конечно, как он отреагировал, когда она привезла тебя домой, но к тому времени, когда я узнала, наверное, уже смирился. Ты должна понять, как сильно она тебя любила.

Я перестала ее слушать, и тетя Джун бросила попытки объясниться. Она включила радио, но я выключила его. Я не стала выходить из машины, чтобы обнять ее на прощание, просто высадила перед станцией и уехала, глядя в зеркало заднего вида, как она машет вслед. Мне нужно было созреть, чтобы услышать детали, переварить услышанное.

По дороге я остановилась и купила бутылку красного вина. Дорогого. Приличествующего случаю – ведь, как оказалось, вся моя жизнь основана на преступлении. Вино я пила из кофейной кружки. Бокалы запылились, и их пришлось бы мыть. Вино казалось теплым и обжигало горло, но в самом действии было нечто целительное. Я сидела за столом на маленькой кухоньке и дергала нитки старой скатерти, связанной матерью много лет назад, некогда белой, но пожелтевшей от времени. Сидела, пила и дергала нитки – в конце концов, одна из них поддалась, и я распустила всю скатерть, глядя на растущую горку ниток на полу, пока правда не накрыла меня и не поглотила целиком.

Я думала о решениях, которые принимала. Мое решение выбрать карьеру учителя, решение оставить материнство более приспособленным, решение пожертвовать Марком, чтобы не сойти с ума. Мне казалось, что они были мудрыми и тщательно взвешенными. Даже в самых диких мечтах я и помыслить не могла, чтобы, поддавшись внезапному порыву, похитить ребенка. Обман был еще более вопиющим, поскольку в нем участвовали другие люди, которые все знали, могли прекратить, исправить, но ничего не сделали. Они предпочли молчать и в результате создали в доме такую тяжелую атмосферу, что та едва не сокрушила меня. Мне хотелось ненавидеть их всех, бесноваться в ярости, но я не могла. Ярости не было. Вместо нее пришла печаль со слезами. Элис как-то сказала, что гнев и печаль – просто две стороны одной монеты. Стоило мне начать злиться, как монета переворачивалась, и я плакала.

На той неделе и на следующей я не навещала мать. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к правде. Поэтому я заняла себя уборкой дома и поездками в магазин за коробками, чтобы упаковать в них нашу совместно прожитую жизнь. Я завернула бабушкин фарфоровый сервиз в старые газеты и аккуратно уложила каждый предмет в коробку.

– Но, Норма, – сказала бы она, – несколько поколений нашей семьи ели с этой посуды.

Наверное, для матери это обосновывало их важность, сакральность. Теперь, когда я знала правду, мне казалось забавным то, что она считала священным. Я упаковала отцовские костюмы, которые все еще висели в шкафу, где пыль собиралась на плечах пиджаков. Все материны материалы для рукоделия я отдала дамам в церкви, повседневную посуду и мебель пожертвовала в Армию спасения, а фотографии сложила в кучу на полу. Глядя на свои детские фото, я поняла, что придется позвонить тете. Я знала – нужно узнать, что лежит в той коробке, которую она забрала из шкафа у матери до того, как рассказала мне правду.

Я включала радио, чтобы заглушить тишину и заставить замолчать призраков. Бесцельно слонялась по комнатам. Ходила вдоль плинтусов и заглядывала в пустые шкафы. Водила пальцем по подоконникам, собирая пыль – верный признак того, что мать уже давно не живет в этом доме. Мурлыкая в такт музыке, я стояла у раковины на кухне, глядя в окно, не понимая, как могла быть такой наивной, почему не догадалась сама. И вспомнила о своем дневнике.

В моей комнате все оставалось нетронутым. Мать сохранила ее в точности такой же, какой я ее оставила, покинув родительский дом, все вещи стояли на своих местах. Не хватало только лампы с Ноевым ковчегом, которую я тогда забрала с собой. Старые тетради, обернутые в коричневую бумагу, выстроились на книжной полке у окна, запыленные и выгоревшие в тех местах, куда днем падал свет. Я взяла одну из них, надписанную «Введение в химию», и раскрыла. Зная, что мать никогда даже и не подумает читать что-то научное, девочкой я обернула ее в бумагу и разрисовала обложку. Тетрадь открылась с треском, на первой странице моим круглым школьным почерком было выведено название: «Личные мысли Нормы. Прошу не читать!» Все «о» имели форму сердечек. Я улыбнулась, вспомнив себя тогдашнюю, провела ладонью по тонкой бумаге и села на кровать, знакомо скрипнувшую старыми пружинами.

На этих страницах, исписанных несколько десятилетий назад, были не сны, а, как я знала теперь, воспоминания об украденной у меня жизни. Соскользнув с постели на пол, я ощутила, как комната наполнилась запахами варящейся картошки и дыма костра. Я обвела пальцем рисунок куклы с широко расставленными глазами-пуговицами, прочла записанные мной истории о Рути и ее брате Джо. Мое горе было тяжелым и острым. Изо рта вырвались странные звуки, дикие и жалкие. Тяжесть этого дома – любви матери и отстраненности отца – пригвоздила меня к полу. Тетрадь выпала из рук, я судорожно хватала воздух, от пыли першило горло. Чудовищность обмана моей матери приобретала все более четкие очертания. Не знаю, сколько я пролежала там, на том самом месте, где мать утешала меня после моих сновидений, но, когда проснулась, солнце уже пробивалось сквозь щели в жалюзи, расчерчивая пол тонкими линейками. Я смотрела, как полоска солнечного света ползет у меня по руке, на которой уже начали появляться морщины и пятна, и задумалась: «Кто же я? Скучают ли они по мне?»