В моменты, когда тусклый свет реальности уступает место яркости сновидений, я парю между сном и бодрствованием в пространстве, где мое тело невесомо, где нет красок, куда сквозь дремоту едва просачиваются звуки, а мир по другую сторону сомкнутых век кажется одновременно близким и далеким. Когда я уже приближаюсь к дверям сна, за дверью слышатся приближающиеся голоса, их два. Один, я знаю, принадлежит Лее. Второй до боли знаком. Меня, несмотря на три одеяла, пробирает дрожь, но не от холода. Дверь приотворяется, и в комнату заглядывает Лея.

– Я кое-кого привела.

– Здравствуй, Джо.

Кора входит в комнату вслед за нашей дочерью. Мутными от принятых лекарств глазами я жадно смотрю на нее. Талия у нее по-прежнему тонкая, ноги короткие и крепкие, на лице слабая улыбка. Время наградило ее морщинами у рта и глаз, в каштановых волосах появились серебряные нити и, стыдно сказать, нос у нее слегка кривой.

– Кора.

Мне хватает дыхания, только чтобы выговорить ее имя. Теплая волна смущения заливает мои ввалившиеся щеки, и я пытаюсь сесть в постели. Но сил не хватает, и я падаю назад на подушку. Кора нагибается и прикасается к моей руке. Я осторожно накрываю ее ладонь своей, ощущая касание кожи. Кожи, которая некогда была упругой, молодой и полной любви. Теперь она приобрела мягкость, которая приходит к старости. Она не превратилась в пергамент, пока нет. Мягкая, как растаявшее мороженое. Кора задерживает руку на мгновение, но потом убирает ее и отступает к изножью кровати.

– Рада тебя видеть, – она подтыкает одеяло мне под ноги.

Я с удивлением ощущаю желание – то же самое желание, которое испытал к ней в тот день, когда вошел в гараж и увидел ее на своем табурете за кассой. Желание на пороге смерти – жестокая шутка.

В комнате повисает неловкая тишина. Лея садится на вторую кровать, закинув ногу на ногу и опершись спиной на стену. Она смотрит на свою мать, а не на меня. Ждет. Кора обирает катышки шерсти с моего одеяла.

– Я так и не попросил прощения. – Слова вырвались наружу из-под спуда. Мысленно я просил прощения сотни раз. Ночами, лежа без сна, пытался подобрать правильные слова, чтобы она смогла простить меня. Но таких слов не было. Теперь я это знаю. – Я виноват перед тобой. Ты ничем не заслужила того, как я с тобой поступил.

– Нет, не заслужила. – Она сложила руки на коленях. – Но это в прошлом.

– Я сам не знаю почему. – В горле собрался комок, и я откашлялся. – Я спрашивал себя миллион раз, но у меня нет ответа.

– Парни, которых ты тогда называл друзьями, трепались по всему городу, что ты не умеешь пить и что тобой овладели индейские демоны. – Она глубоко вздохнула. – Это убивало твоего отца. Ему-то казалось, что люди уже… изменились, что ли. Я сказала им, что демоны тут ни при чем, а дело в твоем поганом характере.

– Спасибо, что защищала меня.

– Я тебя не защищала, Джо. Я говорила, как было на самом деле. Тому, что ты сделал, нет оправданий.

– Ну, все равно спасибо.

Лея сидела на второй кровати – она впервые видела, как разговаривают ее родители.

– Я одного не понимаю – почему ты так и не вернулся. Столько лет прошло. Даже после того как Мэй рассказала тебе о Лее, и когда умер твой папа – так и не вернулся.

– Я всегда считал, что Лее без меня будет лучше.

– Этого мы уже никогда не узнаем. Но тебе надо было вернуться, – сказала Кора.

– Я не спорю, Кора.

Мне было приятно произносить это такое родное имя столько лет спустя.

* * *

Угнав папин пикап и едва не переехав Арчи Джонсона на обочине дороги, я рванул дальше, не останавливаясь. Мимо маленьких городков с названиями, привезенными из-за океана: Труро, Лондондерри, Амхерст. Я проезжал мимо съездов, которые вели к красным обрывам, отступающим под напором приливов. Миновал зеленые леса Нью-Брансуика, останавливаясь, только чтобы заправиться и перекусить. Украденных денег и того, что оставалось в кошельке, хватило бы ненадолго, но это меня не волновало. На уме у меня было другое. На джинсах бурели пятна крови, и каждый раз, опуская на них взгляд, я надавливал на педаль сильнее. У самой границы Нью-Брансуика и Квебека я остановился на стоянке для дальнобойщиков и заплатил двадцать пять центов за душевую кабину и еще десять за полотенце и малюсенький кусочек мыла. Он не столько мылился, сколько царапался, оставляя на коже тонкие красные полосы. Я попытался отстирать кровь, но она не отстирывалась – вечное свидетельство моих преступлений. Вымывшись и с ржавым пятном на джинсах, я выехал из Приморских провинций в незнакомые земли и направился на запад, как, похоже, делают все люди, ищущие сами не зная чего. Я пересек Квебек, остановившись лишь дважды, чтобы залить бензин, и еще раз, чтобы отлить на обочине. Города я объезжал. Наверное, они прекрасно подходили для того, чтобы затеряться в них, но я хотел затеряться где-нибудь в другом месте. Мне нужно было избавиться от той части себя, которая могла сделать больно тем, кого я любил, а для этого требовалось одиночество.

* * *

Кора пошевелилась в изножье кровати, коснувшись моих тонких ног.

– Ты мог бы вернуться домой, попытаться разобраться в том, что произошло. Возможно, у нас ничего бы не получилось, но ты мог бы быть отцом.

На секунду я чувствую приглушенный, но знакомый и отвратительный прилив гнева. На мгновение мне хочется закричать ей: «Если бы я раньше узнал, что стал отцом, может, и вернулся бы». Но я молчу. Закрываю глаза и жду, пока гнев, на который я не имею никакого права, отступит. В конце концов, это не Кора меня бросила и не она решила, что мне нельзя быть отцом. Единственный человек, на которого я вправе злиться, – я сам.

– Я едва не вернулся. Один раз. Где-то в Онтарио полицейский увидел, что я сплю в пикапе. Думал, он знает, что пикап угнан, вытащит меня и отправит домой в наручниках. – Я замолкаю, вспоминая, как забилось сердце, когда он постучал в окно и пробудил меня от глубокого сна. – Но он просто проверял, жив ли я. Велел мне ехать дальше. Я и поехал. Папа так и не заявил в полицию об угоне – щедрость, которой я не заслужил.

– Странно подумать, что бы произошло, если бы твой папа все-таки заявил в полицию и тебя бы вернули домой, – говорит Кора.

Я смотрю на Лею – она молча улыбается.

– Папа, почему ты не вернулся? Даже после того как узнал про меня.

Я едва не плачу при слове «папа», прозвучавшем тихо, почти благоговейно. Возможно, лишь для меня одного. Кора, кажется, ничего не заметила, а Лея молча смотрит на меня в ожидании ответа. Я пытаюсь сглотнуть комок в горле и с трудом выдавливаю слова.

– Я хотел, и я пытался. Но после всего, что сделал твоей маме и своим родным… не мог. И не потому, что не любил тебя. С того самого момента, как Мэй рассказала мне о тебе, я любил тебя больше всего на свете. – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Даже разговор приводит меня в изнеможение. – Зато ты не тосковала бы по мне, если бы я снова натворил дел и сбежал. Это не как с мамой. Она знала Рути. Она знала Чарли. Она горевала о тех, кого знала и любила. Но я никак не мог причинить тебе горя, пока ты не знала меня. Чушь говорю, да?

Лея пожимает плечами и подает мне стакан воды.

– Вот и делал единственное, что умел: оставался подальше и посылал деньги.

– Деньги не заменят ни отца, ни сына. – Лея мудра, как Мэй.

– Нет, конечно, ты права, и мне больше нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что я виноват.

* * *

К тому времени, когда я добрался до Су-Сент-Мари, я уже три дня ничего не ел, кроме колы и картофельных чипсов, и мне нужно было поесть чего-то горячего и существенного. Но деньги кончились. Я заехал на заправку на окраине города в надежде найти кого-то, кому требуется временный работник, чтобы заработать себе на горячий душ и еду.

Я вошел, и над дверью звякнул колокольчик. Мужчина за прилавком выпрямился и смерил меня взглядом.

– Не знаете, тут нет какой-нибудь работы? – спросил я, тоже выпрямившись и засунув руки в карманы.

Кассир окинул взглядом мою одежду и усталое лицо.

– Не для тебя, – он взял у меня деньги и сморщил нос.

– Я дам тебе работу.

Обернувшись, я увидел мужчину постарше, такого же темнокожего, как я сам, на целый фут выше ростом – он стоял в дверях, собираясь заплатить.

– Дом можешь покрасить? – спросил он.

– Красить умею.

Он отодвинул меня в сторону и расплатился.

– Иди за мной.

Мы вышли к колонкам, где стоял новенький синий пикап, за лобовым стеклом которого висело украшенное бисером перо. Старый папин пикап смотрелся рядом с ним жалко. Я ехал за темнокожим мужчиной мимо ухоженных газонов и киосков с мороженым, пока мы не остановились в конце улицы у двухэтажного дома с аккуратной лужайкой. За домом начинались пустые поля, заросшие высокой травой. Выбравшись из машины, я увидел, что под карнизами газон усеян белыми хлопьями краски. Кто-то установил леса, но маляров нигде не было.

– Я нанял молодого парня покрасить дом, местного. Он содрал старую краску, взял плату за первую неделю, и больше я его не видел.

В гараже стояла впечатляющая стойка с ружьями, квадроцикл и висела неосвежеванная туша оленя. Мужчина указал на жестянки с краской, стоявшие на полу.

– Сколько, думаешь, тебе понадобится времени, чтобы покрасить весь дом?

Я вышел из гаража, прогулялся вокруг здания.

– Два слоя, одна сторона за день. Две стороны меньше других. Сейчас лето, можно работать допоздна. Наверное, дней шесть.

– Отлично, приступай завтра.

Он надел толстые кожаные перчатки и, взяв нож с широкой рукояткой и еще более широким лезвием, повернулся к оленю, который висел с высунутым языком и помутневшими глазами.

– Я думал, может, сегодня начну.

Возможно, благодаря Божественному провидению в этот момент у меня заурчало в животе. Глаза мужчины сузились, а уголки рта поползли вверх.

– Давай так: я заплачу тебе за первый день, и начинай завтра, на рассвете.

Он стянул одну перчатку, сунул руку в карман и вручил мне пятнадцать долларов. Я взял деньги и пошел к пикапу. Я был благодарен ему, но не собирался этого показывать. Не люблю, когда кто-то имеет надо мной подобную власть.

– На рассвете! – крикнул я через плечо.

Забегаловка, которую я заметил раньше по дороге, уже заполнялась к ужину, и я заехал на парковку, едва не оставив в рытвине колесо. Внутри висела табличка «Садитесь за любой столик» с пририсованной карандашом улыбающейся рожицей в уголке. Я взял с маленькой металлической стойки открытку, а когда подошла официантка принять заказ, попросил у нее ручку. Я заказал чизбургер с картошкой фри и колу, а потом перевернул открытку и начал писать: «Дорогие мама и папа, простите меня, пожалуйста». Хотелось написать что-то еще, но слова растворились в чаду, стоявшем внутри заведения. Я перевернул открытку картинкой вверх, оставив свое извинение прозябать в темноте.

Теперь еда не оказывает на меня такого действия, как в тот день, – с тех пор как меня начали лечить, сначала чтобы поставить на ноги, а потом чтобы продержать в живых еще чуть-чуть, все отдает металлом. Несколько недель назад я отказался от процедур. Знай я заранее, что лечиться бесполезно, я бы отказался от уколов и химиотерапии, лишь бы вкус еды оставался таким же, как раньше. Но тот чизбургер был самым вкусным в моей жизни. Из него брызнул горячий жирный сок и обжег мне губу, оставив маленький красный волдырь, но я не обратил внимания. Очистив тарелку, я взял открытку и спросил, как проехать к почте. Это была первая из многих открыток, которые я отправил домой вместо себя. Мама до сих пор, даже когда я лежу на смертном одре, припоминает мне, что я разбил ей сердце – ни разу не позвонил, ни разу не навестил.

«Все дети меня бросили. Исчезли, умерли, сбежали. Иногда думаю – что я такого сделала, чтобы заслужить это». Теперь, на старости лет, она позволяет себе немного виски. «Чего ради беречь печень, когда все остальное отказало», – так она говорит.

Я подъехал к дому в конце улицы, когда над простирающимися за ним полями показалось солнце.

– Рад, что ты вернулся. – Мужчина швырнул окурок на землю, раздавил его ногой и указал на банки с краской.

На тот дом ушло семь с половиной дней. Стояла жара, и от насекомых не было спасу. В конце четвертого дня, когда я мыл голову под шлангом, он вышел из дома с бутылкой пива в каждой руке и предложил мне одну.

– Нет, спасибо. Я злой, когда выпью.

– Ладно. Мне больше достанется. Но, может, зайдешь и хотя бы душ примешь? А то запах от тебя такой, что даже в дом несет.

Я попытался отказаться, но он не хотел ничего слышать. Признаюсь, мыться горячей водой было приятно. Она, черная от грязи, стекала с ног и исчезала в стоке. Пока я принимал душ, мужчина забрал мои провонявшие тряпки с сиденья унитаза и положил на их место халат, а одежду бросил в стиральную машину. Я пытался протестовать, но он пропустил мои крики мимо ушей, поэтому пришлось облачиться в халат и выйти вслед за ним на задний двор, где он жарил на гриле бургеры. Мы ели их с холодными ломтиками огурца, замаринованными в уксусе с солью.

– У тебя есть история?

Я застегнул манжеты старой рубашки – мужчина сказал, что уже не носит ее, – надетой поверх выстиранной футболки, еще теплой после сушилки, и он протянул мне стакан воды.

– У каждого есть история.

– Ты, кажется, слишком молод для интересной истории.

– Может, и так. – Наверное, он рассчитывал на большее, но рассказывать я не собирался. – Спасибо вам за все. Утром вернусь.

Он платил мне через день, и я мог позволить себе горячий ужин в первый вечер и чипсы с колой на следующий день. Спал я в пикапе, откидывая голову на заднее стекло и скрестив на груди руки, каждую ночь на другой парковке. Но не страдал от отсутствия комфорта, слишком уставая к концу дня, чтобы помышлять об удобствах. А в последний день, когда пустые банки из-под краски выстроились аккуратным столбиком в гараже и выкрашенный в голубой дом сиял как новенький, он предложил мне еще сто долларов, разложив десятидолларовые купюры на столе веером.

– Нет, сэр. Вы уже мне заплатили. Мы договорились на пятнадцать долларов в день.

– Да, но ты отлично сделал работу и, главное, до конца.

Я потянулся к деньгам, но он положил руку на денежный веер.

– Ты говоришь, у каждого есть история. Я хочу услышать твою.

Маленький огонек ярости вспыхнул у меня в самой середине груди.

– Молодой человек, так далеко от дома. – Его рука не двигалась с места, а моя повисла в воздухе, как у ребенка, клянчащего конфету. – Да еще отчего-то вечно угрюмый.

– В шесть лет потерял сестру, в пятнадцать из-за меня погиб брат, а две недели назад я оставил свою жену всю в синяках и крови. Вот моя история.

Он медленно кивнул и отнял руку. Не поднимая на него глаз, я взял деньги. Дверь гаража была открыта, и рядом с банками из-под краски стояла коробка пива. Я схватил коробку, и, положив ее на пассажирское сиденье, продолжил путь, подальше от всех, кого знал и кто знал меня.

* * *

Я подсунул под себя руки и передвинулся на кровати, пытаясь найти положение поудобнее.

– С этими деньгами я уехал еще дальше на запад. Когда они кончились, несколько дней поработал у фермера и поехал дальше.

– Куда ты направлялся? – Лея наклоняет голову, подперев щеку ладонью.

– Я и сам не знал. Просто ехал вперед.

* * *

Говорят, что в Канадских прериях можно десять дней смотреть, как от тебя убегает собака. Верю. Земля там простирается в бесконечную даль, более плоского и скучного места на свете не найдешь. Я мог бы пересечь прерии за сутки, но, боже, как же трудно не заснуть, когда смотреть не на что, а в брюхе плещется пиво, туманя голову. Коробки, которую я утащил, мне хватило, чтобы проехать через Онтарио, а в окрестностях Виннипега мне удалось украсть еще выпивки. Босая бездомная устроила скандал в пивной лавке, размахивая двухдолларовой бумажкой, и я воспользовался ситуацией: сунул под мышку бутылку виски – большую, пластиковую – и вышел, пока она костерила кассира на неизвестном мне языке. В соседнем магазинчике купил несколько бутылок колы и пил по очереди – немного виски, чтобы обожгло глотку, и немного сладкой газировки, чтобы слегка охладить ее.

Без особой причины я свернул с трассы в Свифт-Каррент и поехал через поля, что лежат к северу от границы с Америкой. Грунтовая дорога шла через высокие травы, уже блекнущие в ожидании зимы. Желтые стебли раскачивались на ветру, словно мать-природа приглаживала себе пальцами волосы. Горизонт, казалось, отступал от меня все дальше и дальше. На границе неба и земли заклубились облака всех оттенков серого. Они постепенно пухли и громоздились все выше, но я ничего не замечал, пока прямо передо мной в темной туче не сверкнула молния. Я остановился на обочине и, открыв дверь, втянул в себя тяжелый предгрозовой воздух прерии, насыщенный влагой и электричеством. Среди бескрайних просторов было так тихо, что можно было представить себя единственным человеком на Земле.

– Как тебя сюда занесло?

Я так дернулся от неожиданности, услышав голос, что мне на секунду показалось, будто судорога схватила все мускулы разом.

– Гроза идет.

Я повернулся и увидел женщину, явно индианку, примерно моего возраста, в джинсах и ярко-желтой футболке. В руках она держала длинные стебли травы. Я огляделся по сторонам в поисках машины, но ничего не увидел – только женщина с охапкой травы, черт знает где.

– Откуда ты взялась? – спросил я.

– Из мамы. Как и ты. – Она подмигнула и облокотилась на пикап. – Просто на всякий случай, если тебе кажется, что здесь в полях удобное место для преступления, то я бегаю быстрее тебя. И у меня кое-где припрятан отличный острый нож. Достану быстрее, чем успеешь дотянуться.

– Я не собираюсь ни на кого нападать. – Пульс начал было успокаиваться, но в этот момент тучи разорвала молния и раздался удар грома. – Как тебя зовут?

Она присела на краю канавы в паре футов от меня.

– Я не представляюсь каждому встречному и поперечному. Разве тебе так важно знать, как меня зовут?

– Пожалуй, что нет.

Она была странная, но в ней было что-то умиротворяющее. Мы тихо сидели, глядя на тучи, в ожидании дождя.

– Хочешь, скажу, как меня зовут? – спросил я.

– Ну, если тебе самому хочется.

– Джо.

– Джо. – Она заправила выбившуюся прядь за ухо. – Итак, зачем же ты приехал сюда через всю страну, Джо?

Она указала на номера пикапа.

– Просто нужно было уехать.

– В бегах, значит.

– Мы все от чего-то бежим.

– Да ты прямо король индейской философии.

– Понятия не имею, что это такое.

Она просто молча разглядывала меня, а я отвернулся и смотрел на траву.

– Осуждаешь? – сказал я, чтобы нарушить молчание.

– Вот еще. Я никого не осуждаю. Я тебя не знаю, Джо. Ты похож на тех индейцев, которые уходят в поля, чтобы найти себя. – Она рассмеялась. – Пожалуй, так лучше, чем белые. Те приезжают сюда, чтобы покончить с собой.

Молния снова разорвала небо, и почти сразу низко пророкотал гром.

– Надеюсь, я успею дойти домой до дождя. А то у меня новые тапки, не хотелось бы испортить их, даже толком не разносив.

Она подняла ногу, демонстрируя новые кроссовки, белые с черными шнурками.

В отличие от мужчины, которому я красил дом, рядом с ней, здесь, среди пустых полей, мне стало спокойно. В бескрайних просторах было где затеряться мыслям. Я попытался снова собрать их, но вместо этого открыл рот и сказал первое, что пришло в голову:

– Как ты думаешь, у нас и правда дурная кровь? У нас, индейцев, действительно есть в крови что-то такое, что делает нас дурными?

Она рассмеялась, и в этот момент ударил гром, заглушив ее смех. Зрелище получилось жутковатое: она беззвучно смеялась, откинув голову, а вокруг грунтовой дороги под низкими темными тучами все быстрее бежали волны травы.

– Пахнет от тебя дурно, это да, но это легко исправить в душе. С чего ты взял, что наша кровь дурная?

– Услышал когда-то давно, и с тех пор все пошло наперекосяк.

– Что значит – наперекосяк?

– Кажется, люди меня избегают. И иногда я им в этом помогаю.

Я вытянул вперед руку. Пожелтевшие пятна синяков едва просматривались в тусклом свете. Шрам от зубов Коры, оставшийся на костяшках, затянулся и превратился в тонкую белую черту на смуглой коже.

Она взяла мою руку в свои, осмотрела и положила обратно мне на колени. О шрамах она не спросила, да этого и не требовалось. Я молчал, и мы вместе смотрели, как первые тяжелые капли дождя начали выбивать ямки в пыли.

– Знаешь, что я думаю, Джо? – Она оперлась ладонями на землю по бокам от себя, собираясь подняться. – Думаю, мы все поступаем дурно, но это еще не значит, что мы дурные.

Она встала и посмотрела на меня снизу вверх, и контуры ее лица расплывались на фоне темного неба.

– Может, тебе и не везло, но дурная кровь тут ни при чем. Не забывай, сколько дерьма на нас вылили. За каждым из нас, кто живет сегодня, стоят предки, которым в свое время досталось. То, что ты жив, – уже чудо, так что нечего разводить про дурную кровь. Признай свои ошибки, попробуй их исправить и живи дальше. Мы должны это тем, кто не выжил. – Она отряхнулась и, нагнувшись, подобрала собранную траву. – Не хочешь меня подвезти?

Как только мы забрались в пикап, небеса разверзлись. Грохот дождя по крыше и хруст гравия под колесами положили конец разговору, женщина указывала мне дорогу длинным тонким пальцем. На повороте стоял маленький, пестро раскрашенный дом. Вокруг раскинулись садик и огород, полный цветов и овощей. Струи дождя хлестали по листьям плодовых деревьев.

– Милый дом.

– Люблю, когда вокруг красиво. – Она открыла дверцу. – Подожди здесь, Джо.

Она положила траву на крыльцо, вышла в огород и склонилась над грядками, потом подошла к деревьям. Вернувшись с пучками морковки и редиски и несколькими яблоками, она протянула их мне в окно.

– Удачи тебе, Джо. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

– Уже рад, что нашел тебя. Спасибо.

– Не надо благодарить, просто береги себя.

Она хлопнула ладонью по дверце пикапа и побежала в дом. Я смотрел на льющуюся сплошным потоком воду, размывающую все по другую сторону лобового стекла. Мне стало неожиданно грустно, когда она исчезла в доме, захлопнув за собой белую, разрисованную цветами дверь.

Когда дождь приутих и дворники начали справляться с потоками воды, я выбрался обратно на главную дорогу. В такую грозу радио было включать бесполезно, и я ехал, слушая свои мысли и шум дождя. Ехал, пока серые тучи не остались далеко позади, превратившись в отражение в зеркале заднего вида.

* * *

– В ней было что-то такое, что успокаивало, так же как рядом с тобой. – Я поворачиваюсь к Коре, и она поднимает на меня глаза и улыбается. – Потом я несколько раз приезжал туда, чтобы узнать, не захочет ли она увидеться снова, но так ни разу и не остановился, не вышел из машины и не постучал в ту дверь. Только в самый последний раз. Но это уже другая история, не сегодня.

В комнате стало тихо. Лея и Кора смотрели себе на руки, а я разглядывал потолок, за десятилетия пожелтевший от сигаретного дыма.

– У тебя чувства слишком быстрые и сильные, Джо. Любовь, ненависть, вина, гнев. Иногда нужно немного полегче, – говорит Кора, склонив голову набок.

– Думаю, теперь это уже неважно.

Я пытаюсь посмеяться над приближающейся смертью, но ни Кора, ни Лея не улыбаются.

* * *

В тот день, после того как встретил ту женщину в поле, я остановился, не доезжая до Пустошей в провинции Альберта, и нанялся на ранчо – разгребал навоз, чинил изгороди и прочее, без пяти минут ковбой. Ни с кем не общался, нашел в бараке несколько книг, вестерны Луи Ламура и Зейна Грея. Больше года я читал и перечитывал одни и те же книги, и руки у меня стали жилистыми, спина окрепла, а кожа обветрилась. Заработанные деньги я откладывал и хранил в надежном месте.

Когда работа надоела, я поехал к океану, похожему и одновременно непохожему на тот, который я знал. Горы, казалось, росли прямо из воды. Волны были выше и теплее. Водоросли переливались разными цветами. Вечнозеленые деревья пахли жизнью. Я устроился на работу в поселок лесорубов в нескольких часах езды от океана и ближайшего жилья. Пикап оставил на парковке компании и ездил в поселок с другими рабочими на трехнедельные вахты. Там я готовил еду и отскребал туалеты, за что неплохо платили. Спал на узкой койке в комнате на четверых. Привык к гигантским комарам и красным волдырям, которые они оставляли на коже. В поселке действовал сухой закон, что было для меня спасением. В свободные недели мне нравилось уходить в горы, рыбачить у ручьев, собирать ягоды, а по ночам сидеть у костра. Зимой я ходил на снегоступах по глубокому снегу, грелся в горячих серных источниках так далеко от цивилизации, что иногда не видел других людей. В ясные ночи, клянусь, мне были видны все звезды на небе. Я лежал на спине, как в тот вечер с Рути, накануне ее исчезновения, смотрел на движение светил и думал, живет ли она сейчас где-нибудь под этим самым небом. Однажды зимой я прожил неделю в маленькой хижине, которая напомнила мне о нашей с папой поездке в лес, где я водил пальцем по вырезанным на стенах зверям и ел выпеченный тетей Линди хлеб с теплой патокой. Время от времени я посылал открытки из разных мест, чтобы дать маме знать, что у меня все в порядке. Но ни разу не позвонил и не спросил о Коре. Мне не хотелось ничего знать.

Когда проводишь столько времени в одиночестве, много размышляешь, и мои мысли обычно возвращались к матери, к тяжести ее горя. Ей пришлось похоронить Чарли – жестокая, но развязка. А с Рути развязки не было, лишь пустота на месте ребенка. Столько лет мама гадала, где та может быть, как выглядит, счастлива ли она, жива ли. Папа тоже горевал, мы все это знали, но его горе было сложнее понять. Он держал его в себе. До неожиданного звонка Мэй я даже не осознавал, что стал третьим пропавшим ребенком, но все равно был слишком эгоистичен, чтобы вернуться домой, быть вместе с ними. Сколько же глупостей я натворил.

Несмотря на все мои ухищрения, они все же разыскали меня. Один раз. В поселке лесорубов появился мужик родом из городка недалеко от нашего – доходяга с вечно слезящимися глазами, – и я имел неосторожность подружиться с ним. Видимо, человека что-то притягивает к землякам, к тем, кто знает, откуда ты, кто понимает, что значит «Долина», правильно произносит «залив Фанди» и для кого Маскодобит – название места, а не просто случайный набор звуков. В итоге через пару месяцев он затосковал по дому и уехал. Не прошло и недели, как в поселок позвонили, и меня позвали к телефону.

– Алло?

– Господи, это ты! – Мэй почти кричала.

– Мэй, я не хочу…

– Мне плевать, что ты хочешь.

– Откуда у тебя этот номер?

– Тощий парень заехал в гараж и сказал, что работал с тобой. Видимо, ты так и не сказал ему, что исчез и хочешь, чтобы так оно и оставалось. – Мэй прервалась, чтобы перевести дух. – А теперь слушай меня: мама и папа места себе не находят все эти годы. Восемь лет, Джо. Как можно бросить семью и исчезнуть на восемь лет? Я говорила, что ты самый большой эгоист на свете, и была права.

– Мэй…

– Нет, я на тебя злая, так что молчи и слушай. У тебя есть обязательства, и ты должен вернуться домой. Хватит размазывать сопли где-то в лесу, ноги в руки и давай сюда.

– Нет.

Наступило молчание.

– У тебя есть ребенок, Джо. Девочка. Я обещала Коре не говорить, но надо же как-то привести тебя в разум.

– Ты врешь, Мэй.

В ушах зашумела кровь, и на лбу выступили капли пота. У меня ребенок, дочь?

– Я не вру. Ты должен вернуться и заботиться о своей семье.

– Я не могу, Мэй. Ты же знаешь, как я обошелся с Корой. Не могу, Мэй. Что, если я…

– Если ты что?

– Я не могу быть им, Мэй. Не могу быть отцом.

– И что ты хочешь, чтобы я сказала Коре? Маме и папе? Лее?

– Лее?

– Это твоя дочь, Джо. И ей нужен отец.

– Я не могу.

– Значит, мне сказать им, что тебе все равно?

– Ты знаешь, что это не так, Мэй. Не надо этого. Скажи им, что у меня все нормально. У меня все нормально.

– Мама и папа стареют, Джо, Бен целыми днями на работе, а мне надо еще и о своих детях подумать.

У Мэй есть дети? В моем представлении Мэй оставалась неизменной, как та звезда в Малой Медведице. Когда мир успел так перемениться?

– Прости, Мэй, но я просто не могу.

Мэй набрала в грудь побольше воздуха, чтобы дать следующий залп, и этот ее вдох был последним, что я услышал, прежде чем повесить трубку и отойти от телефона. С рук все еще стекали капли воды, в мойке ждала гора грязных кастрюль.

Через три дня, когда нас высадили из вахтовки в городе на две недели свободы, я собрал почти все свои деньги, оставив лишь столько, чтобы хватило до следующей получки, и отправил в большом конверте домой, вложив внутрь открытку: «Для Леи; надеюсь, пригодится». А потом закинул рюкзак в пикап, где лежали все мои пожитки, и поехал в горы.

* * *

– Глупый ты человек, Джо. Глупый. – Кора встает, собираясь уходить, и кладет ладонь себе на поясницу, чтобы выпрямиться.

– Пожалуй.

Я запыхался – рассказ отнял у меня почти все силы. Несмотря на усталость, мне хочется сидеть с Корой и Леей, растянуть этот момент столько, сколько сможет выдержать тело.

– Никаких «пожалуй». Так оно и есть. – Она подбирает сумочку с пола, подходит к Лее и целует ее в лоб. – Я вернусь домой пешком. Надо подышать свежим воздухом. Рада была тебя видеть, Джо. Надеюсь, Бог будет к тебе милостив. Буду за тебя молиться.

– Спасибо, Кора. Спасибо за все. – Я киваю на нашу дочь, и Кора ненадолго задерживает руку на моей ноге, а потом уходит и закрывает за собой дверь.

Лея оставляет мне стакан воды и немного крекеров для моего слабого желудка.

Когда я просыпаюсь, солнце уже давно зашло, но до утренней зари еще далеко. Лея спит на соседней кровати, сцепив руки под подбородком, как ребенок, и я на мгновение чувствую, каково бы было видеть ее маленькой девочкой.