Я шла по нашему с Марком дому, и мои шаги отдавались эхом. Единственным свидетельством, что здесь кто-то жил, оставались гвозди, на которых раньше висели картины, и покрывающиеся пылью пустые полки. Посуда, извлеченная из своего родного шкафа, громоздилась на стойке, ожидая, пока ее завернут и упакуют в коробки. Тени резвились на голых полах. После хаоса перемен приходит мир. Наступает странное принятие и тихое признание того, что перемена произошла и пришло время преодолеть этот непонятный промежуток до окончательного расставания. Мы с Марком любили друг друга, но у нас не было будущего. И, как ни больно, мы оба это осознали. Мы не спешили оформить все официально – бумаги всегда можно подписать потом. Нам хотелось тихо войти в новую жизнь порознь.

Через несколько недель после нашего возвращения Марк переехал обратно в Бостон, все еще неуверенный, все еще сомневающийся в моем решении. Мне было тяжело смотреть, как его недоумение превращается в обиду.

– Ты не имеешь права принимать такие решения единолично.

Он остановился в коридоре на пути в гостевую спальню.

– Не знаю, как это тебе объяснить, Марк. Я просто не смогу.

– Мы сможем, Норма. Мы. Почему ты всегда ведешь себя так, будто ты сама по себе?

Он повторял это раз за разом, но потом это прекратилось. В один прекрасный день он просто замолчал, перестал говорить. Мне оставалось лишь отойти в сторону, промямлить извинения и плакать в постели, пока не усну. Я не могла найти слов, чтобы объяснить ему – это не мое решение, его приняли за меня. Где-то по ту сторону времени Вселенная решила, что мне не положено счастье определенного сорта. И мне придется искать другие радости.

Наконец Марк забрал вещи, которые были ему нужны, одежду, старинное бабушкино обручальное кольцо, несколько картин, которые мы собрали за шесть лет брака, и ушел. Я заглянула в декоративную шкатулку, где мы хранили наши с ним свадебные реликвии, – все лежало на месте, нетронутое. Он предоставил мне или оплакивать эти вещи, или выбросить: гостевая книга, ни разу не открывавшаяся с того дня, лишние приглашения, перевязанные красной ленточкой. Но я не имела права на разбитое сердце, поэтому закрыла шкатулку и положила к остальным вещам, чтобы взять с собой в следующую фазу жизни. Она хранится у меня до сих пор на дальней полке шкафа в комнате для гостей.

Я уже заканчивала паковаться, когда внезапно, без звонка, подъехали тетя Джун и Элис. Они направлялись в коттедж, который сняли на берегу океана, а мой дом был по дороге. Я никому не говорила о том, что мы разъехались и собираемся развестись, поскольку не могла себе представить, что кто-то примет мои объяснения, а врать никогда не умела. Казалось проще ничего не говорить до тех пор, пока это не станет необходимым. Они, конечно, удивились. Мы с Марком всегда жили счастливо. Никто не видел, как мы несли бремя скорби после смерти Сары. Не было свидетелей той печали, которая поселяется в доме, когда давно закончились сочувственные взгляды, а посуда от принесенных на поминки блюд помыта и возвращена владельцам.

Тетя Джун предложила съездить за едой, чтобы сесть вместе за стол и сочинить приемлемую историю для моей матери. Когда шум двигателя ее машины стих, Элис взяла меня за руку и отвела в дом. С голыми стенами комнаты казались меньше, а свет ярче.

Я рассказала ей все.

– О, милая, только не это, – прошептала Элис.

– Я думала, что уж ты-то поймешь, будешь на моей стороне.

– Здесь нет сторон, Норма. Я хочу того, чего хочешь ты. – Она подошла к дивану и, переставив на пол коробку с альбомами, села рядом со мной. – Нельзя, чтобы прошлое матери определяло твое будущее. Вы совсем разные люди.

– Разные?

– Да, разные. В тебе есть внутренняя сила, которой нет у нее. Ты можешь перенести все, что бы тебе ни выпало в жизни.

– Может, и так, но я не хочу переносить. Зачем терпеть боль, если можно ее избежать?

– Ты не скучаешь по Марку? Разве тебе не было больно?

– О, конечно было. Но это не сравнится с потерей ребенка. Я не смогу еще раз пережить такое. Может, моя мать сильнее, чем ты думаешь. Может, это как раз я слабая.

Элис молчала, а я смотрела в окно на пчелу, перелетавшую с одного засохшего цветка сирени на другой в поисках давно исчезнувшего нектара. Я так любила этот куст сирени – весной он взрывался лиловым и заполнял дом сладким ароматом – и завидовала новым хозяевам: теперь они будут открывать окно и вдыхать этот запах, как вдыхала его я последние три года.

– Ты знаешь, что сирень приносили на похороны, чтобы заглушить трупный запах? – Я отвернулась от окна и посмотрела на Элис.

– Меняешь тему.

– Надоело. Хочется хоть раз о чем-нибудь радостном поговорить.

– И трупный запах, по-твоему, – это радостно?

Мы рассмеялись, и на душе стало немного легче.

Тетя Джун принесла из китайского ресторана еды человек на десять. Мы уселись на полу, когда солнце уже заходило за куст сирени. Пока мы ели рис и глотали лапшу, тетя Джун придумала, что соврать.

– Мы скажем им, что Марк тебе изменял, – пробормотала она с набитым ртом. – Или что он был импотентом.

Она засмеялась, и я была уверена, что у Элис потечет из носа, но им чудом удалось удержаться. Я подождала, пока они утрут слезы и отдышатся.

– Тетя Джун, первое слишком жестоко по отношению к Марку, а от второго, думаю, у матери снова начнется мигрень. Такая, что она никогда уже не пройдет.

– Ты, пожалуй, права, и так мило, что ты переживаешь, но, думаю, если сказать правду, мигрени точно не миновать.

Тетя Джун доела жареный рис, и мы быстро прибрались. Потом они помогли мне упаковать остатки вещей, чтобы с утра их забрали грузчики.

Прежде мы с Марком каждое лето арендовали на две недели коттедж в штате Мэн, в глуши. Получив деньги от продажи дома, из своей половины скромной прибыли я внесла первый платеж за коттедж. Там я могла укрыться от всего. Когда сидишь на террасе и смотришь, как солнце садится в озеро, кажется, что в мире все хорошо. Ночью наступает почти абсолютная темнота, если не считать звезд – маленьких проколов света в черноте. И тишина, полная тишина. Звуки издает только сама природа: шелестит листьями ветер, временами прошуршит в лесу зверек или заплачет гагара. В надежде, что мирная природа смягчит неминуемое потрясение родителей, когда они узнают про нас с Марком, я пригласила их, вместе с тетей Джун и Элис, в гости на выходные. Посидеть всей семьей за столом, а вечером у костра. Мать может жаловаться на октябрьский холод, а отец молча прихлебывать свой виски. Тетя Джун будет выводить из себя мать, а Элис – всех успокаивать.

До озера я доехала спокойно: мне нравится выключить радио и открыть окна в машине. В этом есть что-то медитативное, снимающее напряжение. По дороге купила продукты и все необходимое для уборки. Выехала я рано, собираясь привести коттедж в порядок, чтобы мать не чувствовала себя обязанной мыть и скрести его все выходные. В Бангоре я свернула с трассы на Девятку. Если ехать по ней достаточно долго, то попадешь в Канаду, но я свернула на Мэчайас и направилась дальше, к дороге на озеро. Мне нравится дикая природа этого уголка Мэна: гниющие в болотах деревья, краски ягодных полей, проносящихся за окном. Бывает и грустное: заброшенные дома, выжженные осенние поля. Неприветливый безлюдный ландшафт с редкими цветными пятнами.

Я остановила машину перед озером, блиставшим под солнцем, но не стала сразу разбирать вещи. Сначала нужно было погрузить ноги в воду. Я зашла в озеро по колено, придерживая подол платья. Камушки впивались в подошвы, маленькие волны разбивались о лодыжки и стремились дальше, к берегу. Из-за крошечного полуострова, выдававшегося в озеро и создававшего столь любимое мной уединение, доносились детские крики. Изредка кто-нибудь заплывал сюда на каноэ, но, как правило, никого не было. Я любила летом, встав пораньше, заходить в озеро обнаженной и лежать на поверхности воды, наблюдая, как надо мной испаряется туман, и, опустив уши под воду, слушать тихий гул природы. Но в тот день я просто стояла в воде, подставив лицо яркому солнцу, на мгновение забыв о том, что скоро мне придется объяснять отсутствие Марка.

Когда подъехали родители, из открытых окон уже разносился хвойный запах средства для мытья полов, а внутри все сверкало. Отец вышел из машины и потянулся. Мать принялась выгружать картофельный салат, ветчину и свой чемодан. Они еще доставали вещи, когда за ними подъехали тетя Джун и Элис. Начались объятия – холодные и теплые.

– А где Марк? – спросила мать, убедившись, что в коттедже чисто.

Я обрадовалась, поскольку, судя по всему, прошла проверку.

– Он в эти выходные в Бостоне.

Тетя Джун покосилась на меня, но я отвернулась. Я решила подождать, пока они выпьют половину виски и сядут у костра, чтобы рассказать обо всем. Холодильник в коттедже был забит продуктами, а стол завален багетами, печеньем и маршмеллоу на вечер. Весь день мы готовили и ели, разговаривали и смеялись. Мать расхохоталась, когда тетя Джун оступилась, пытаясь усесться в каяк, упала в воду и встала, отплевываясь, мокрая с ног до головы. Она не поранилась и сама не смогла удержаться от смеха, глядя на сестру, согнувшуюся пополам и держащуюся за живот, с мокрыми от слез щеками.

– Смеешься, и все за мой счет, – тетя Джун едва не задушила мать в мокрых объятиях.

– Много лет так не смеялась. Уже только ради этого стоило приехать, – сказала та.

Мне редко доводилось видеть мать такой счастливой. Это было так непохоже на нее – отдаться радости. Я почувствовала укол вины из-за новостей, которые собиралась сообщить. Отец возился у гриля, пока мы с матерью накрывали стол для пикника. Тетя Джун и Элис наполнили термос холодным чаем и пошли прогуляться по тропе, которая вилась через лес вокруг озера. Когда они вернулись, раскрасневшиеся от свежего воздуха, ужин был уже готов.

Наконец начало смеркаться, озеро застыло, и над деревьями поднялся месяц, и я поняла, что молчать дальше нельзя. Мать задавала вопросы о Марке – как у него дела на работе, как здоровье. При нашей последней встрече я соврала ей, что у него грипп. Она спросила, готова ли я попытаться снова. Ей не терпелось стать бабушкой. Я промямлила что-то невнятное и отвернулась от ее полного надежды лица. Теперь мы сидели у костра, все пятеро слегка под хмельком. В разговоре наступила пауза, и стало слышно, как на озере заплакала гагара.

– Мы с Марком разводимся. Он в эти выходные в Бостоне, потому что теперь живет там. Мы продали дом, и я нашла хорошую квартиру.

Я проговорила все это, как одно длинное слово, глотая паузы. Снова заплакала гагара, но все смотрели только на меня, лица едва проступали в оранжевых отсветах костра. Голова у меня кружилась, и растерянные лица казались злыми. Тетя Джун и Элис смотрели на руки, мать – на меня, а отец – на нее.

– Что ж… – протянула она.

– Линор? – Отец ждал ее реакции и, казалось, был готов вскочить и оттащить ее в сторону.

– Что ты сделала?

Отец встал, но я подняла руку, и он снова сел.

– Я ничего не сделала, мама. Это было общее решение. Просто наши желания разошлись.

– Это из-за ребенка?

Сердце у меня забилось чаще. Я ожидала, что она задаст этот вопрос, но все равно ощутила укол боли. Прежде чем поднять глаза и встретиться с ней взглядом, я отпила вина.

– Да, в какой-то степени. Марк хотел попытаться снова, а я нет. Я не хочу проходить через все это снова, как ты до моего рождения.

– То есть это я виновата? – Она подалась вперед в кресле и, казалось, вот-вот свалится в костер. Отец положил руку ей на плечо и усадил на место.

– Нет, конечно, нет.

Я не знала, что еще сказать. Только мать могла взять и присвоить себе мое горе. Но разве я этого не ожидала? Однако даже ожидания не всегда подготавливают к тому, как все поворачивается в действительности.

– Линор, мне кажется, дело в том, что она видела, как ты страдаешь, и не хочет себе такого. Она сама принимает решение, которое считает разумным, – прошептала Элис с другой стороны костра.

Треск горящих сучьев зазвенел у меня в ушах, и я встала и пошла к озеру. Голоса гостей смешались со звуками ночного леса. Луна была почти полная – не хватало только тонкого серпика, – и ее яркий свет отражался от воды. Вокруг нее было кольцо, голубое гало. Я обернулась и увидела, как Элис что-то говорит, подавшись вперед, а тетя Джун встает и снова наполняет стаканы. Темные силуэты моей семьи на фоне костра. Когда я развернулась обратно к озеру, меня накрыл запах костра и вареной картошки. Клянусь, я услышала неподалеку детский смех и приглушенный разговор взрослых. И это были не голоса моих родных, а голоса с одновременно знакомым и незнакомым выговором. Я ощутила холодную траву под моими маленькими ступнями и грубую ткань залатанного платья. Выступавшие по краям заплаток швы терлись о мою ногу. Увидела свои маленькие руки, сжимающие куклу, сделанную из старых носков, с глазами из пуговиц. Я снова посмотрела на луну, потом на костер, и мне показалось, что мама машет рукой, приглашая идти к ним. А может, это была игра теней. Или сон, невнятное незаконченное видение.

– Норма.

Я вздрогнула, и ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Не то сон наяву, не то воспоминание. Иногда трудно понять разницу.

– Она не специально. – Отец взял мою руку в свои. – Ты же знаешь, она не хочет быть такой.

– И тем не менее, – я решила, что не позволю себе расплакаться.

– Прошу, дай ей время.

– Но ведь ты понимаешь, правда? – Я всмотрелась в его лицо, едва различимое в тусклых отсветах костра и бледном свете луны.

– Понимаю. И я тебя не виню. Было нелегко смотреть, как страдает твоя мать. И мне тоже тяжело приходилось. В таком горе люди совершают такое, чего иначе никогда бы не сделали. Хорошо, что вы с Марком смогли расстаться как друзья. И хорошо, что ты не допустила, чтобы это случилось с тобой.

Тетя Джун и Элис рассказали им подробности, пока я стояла у озера, завороженная вызванными к жизни луной воспоминаниями.

– Ты помнишь мои сны? – спросила я.

Его рука едва заметно напряглась, пальцы стиснули мою руку чуть крепче.

– Помню. Я думал, ты про них забыла.

– Я и забыла, только сейчас вспомнила, когда смотрела на луну.

Отец отпустил мою руку и принялся ковырять кожу у ногтя большого пальца.

– Дай матери время. Она успокоится. И давай не будем напоминать ей про сны.

Он заключил меня в долгие крепкие объятия, а потом развернулся и пошел обратно к костру. Я бросила последний взгляд на луну и ее отражение в озере.

Тетя Джун уложила мать спать, за ней ушел и отец, тихо притворив за собой москитную дверь.

– Честно говоря, все прошло спокойнее, чем я ожидала. Хотя, подозреваю, она еще с тобой не закончила. – Тетя Джун подбросила в костер полено.

– Налейте мне еще вина.

На меня нахлынуло сильное чувство, но я не могла понять, что это. Понимала только, что хочу его заглушить.

– Вином делу не поможешь. – Тетя отошла к складному столу, чтобы открыть очередную бутылку, а потом вручила мне наполовину наполненную кофейную кружку и, наклонившись, обняла за плечи. – Поначалу все всегда кажется ужасным. Но со временем станет легче, время всегда лечит.

– Спасибо.

Я на секунду прижалась своей головой к ее, а потом она обошла вокруг костра и села рядом с Элис, которая взяла ее руку в свои. Мы еще долго сидели у костра, подкидывая в огонь дрова и подливая себе вина. Тетя Джун начала подмешивать мне в вино воду, за что наутро я была ей благодарна.

Все утро мать избегала оставаться со мной наедине. Мы обе понимали, что можем сказать что-то такое, о чем будем сожалеть всю оставшуюся жизнь, поэтому я обрадовалась, когда отец сказал, что они уезжают на день раньше, чем собирались. Мне самой хотелось, чтобы они уехали. Между нами было слишком много тишины. Неловкой тишины, которая бывает, когда слишком многое остается недосказанным. Когда они отъехали задним ходом от дома и повернули к Девятке, отец на прощание посигналил. Я почувствовала только одно: облегчение.

День благодарения прошел в молчании, как и Рождество. К Пасхе мать уже снова начала со мной разговаривать, а Четвертого июля мы даже пару раз посмеялись. Я не всегда приезжала к родителям на праздники, но в тот год провела с ними все. Это была моя епитимья за то, что оставила их без внуков. Мать подняла эту тему только раз, сразу после фейерверков – она выпила больше обычного виски, а на десерт запила его мятным джулепом.

– Знаешь, ты могла бы взять ребенка в опеку. Воспитание ребенка, даже если он не родной, тоже приносит удовлетворение. Дженис Холл с мужем, из нашей церкви, – они усыновили милого мальчика. Совершенно нормальный ребенок. – У нее заплетался язык, и напиток плескался в бокале. – А я бы смогла полюбить малютку.

– Ничего. Мне и в школе детей хватает.

– Ну что ж, дело твое. Зачем слушать, что говорит мать, – да ты никогда и не слушала.

Она была пьяна и наконец начала разговаривать со мной, поэтому я не стала огрызаться. Всегда послушный ребенок, я все детство только и делала, что слушалась матери.

– Но одиночество не сделает тебя счастливой, – поставила точку она.

И все же в конце концов я обрела счастье. Для всего требуется время. Горе, даже самое безмерное и бездонное, со временем начинает мелеть и превращается в нечто полезное. Я репетиторствовала как волонтер, тренировалась и бегала полумарафоны, навещала тетю Джун и Элис в Бостоне. На сороковой день рождения я заставила себя выйти из зоны комфорта, сняла часть денег со сберегательного счета, села на самолет и провела лето в Италии и Франции, где читала книги и бродила по древним городам. Я встречалась с мужчинами, но привязанности, чтобы создать отношения, так и не возникло. Хотя окружающие и не могли этого понять, я была довольна своей жизнью. Бывало ли мне одиноко? Конечно, но приступы одиночества быстро проходили, и я всегда могла обрести покой. Элис говорила, что большинство лишено этой способности. Потребность в одобрении и внимании других людей могут превратить жизнь в мучение. Я знала, что половина моих коллег по школе не живут, а идут по жизни как автоматы, и предоставляла им судить меня, а сама судила их.

* * *

Отец умер днем в субботу. Мать ушла на очередное церковное мероприятие и, вернувшись домой, нашла его обмякшее тело на тракторе-газонокосилке. Лужайка была подстрижена, значит, он уже отгонял трактор на место в гараж. Утешительно думать, что последним его чувством, скорее всего, было удовлетворение. Отец обожал стричь газон. Он умер задолго до того, как мать вернулась домой; она выронила сумочку, обхватила руками его голову и обругала за то, что покинул ее. Задолго до того, как их заметила соседка и вызвала скорую помощь.

Я только вошла в квартиру и положила сумочку на стол, как зазвонил телефон. Звонила Элис. Тетя Джун уже уехала в Мэн и попросила ее дозвониться до меня. Даже спокойный голос Элис не смог смягчить нахлынувшее на меня горе. Я осела на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафу, отказываясь поверить услышанному. Да, отец был немолод, но умирать ему было рано.

Я прокляла их обоих, и мать, и отца, за то, что не подготовили меня к смерти. У меня не было ни престарелых дядюшек, ни тетушек, ни бабушки с дедушкой, которых я могла бы оплакивать в детстве и юности. Не было постепенного осознания смерти, чтобы научиться принимать ее. Меня охватила всепоглощающая скорбь. Я повесила трубку и позвонила в школу, чтобы отпроситься на несколько дней. Мне хватило ума собрать небольшую сумку и полить мой единственный цветок, прежде чем запереть дверь и отправиться к родителям. Теперь это был уже не родительский дом, а дом матери.

Несколько минут я сидела в машине, глядя на безупречно подстриженную лужайку. Соседка, та самая, что вызвала скорую помощь, помахала мне из окна. Занавески были раздвинуты, чтобы впустить свет, а в доме пахло свежезаваренным кофе.

– Ваша мать легла. Мигрень. – Она вручила мне мокрое полотенце, которое несла в комнату. – Она попросила принести полотенце.

Я поставила сумку у двери и, взяв полотенце, подержала его под холодной водой, чтобы изгнать остатки тепла.

– Спасибо вам за все. Дальше я сама.

Соседка кивнула и ушла, тихо притворив за собой дверь. Я выжала полотенце и пошла по коридору. Дверь стояла нараспашку, и я тихонько проскользнула внутрь и, сняв туфли, легла рядом с ней и заменила нагревшееся полотенце холодным.

– Я здесь, мама, – прошептала я.

– Норма, что я теперь буду делать? – всхлипнула она.

В точности как делала она после моих детских снов, я обняла ее хрупкое, как у воробья, тело и держала, покачиваясь взад-вперед. Я гладила ее по волосам и целовала в лоб, а потом утешала, пока она не заснула. Когда приехала тетя Джун, мы все еще лежали вместе – мать крепко спала, положив голову мне на руки, а я смотрела на стену, по которой ползли закатные тени.

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Отец обо всем позаботился в завещании. Он согласился на прощание в церкви, но при условии, что после этого будет барбекю. Дом он завещал матери, а мне оставил сумму достаточную, чтобы расплатиться со всеми долгами и немного попутешествовать. Он даже завещал небольшую сумму тете Джун в благодарность за все, что она для нас сделала. Его похоронили рядом с маленькой Сарой и его родителями, которые умерли задолго до моего рождения. Когда его опускали в могилу и мы с матерью одиноко стояли среди незнакомых по большей части людей, кое-что бросилось мне в глаза. Фамилия моего прадеда, итальянца, от которого я якобы унаследовала смуглый цвет кожи, была совсем не итальянская: Браун. Столько лжи от любимых людей. Пока все расходились, оставив за собой горстки земли и единственную розу, брошенную матерью на гроб отца, я смотрела на аккуратный ряд фамильных надгробий с именами, свидетельствующими о бледной коже.

– Не хотите бросить землю на гроб?

Я уже стояла у могилы одна, когда агент похоронного бюро протянул мне маленькое жестяное ведерко. Я протянула руку, взяла горсть земли, чтобы рассыпать по крышке гроба, и тут же забыла о фамилиях своих предков.

На кладбище мать не плакала – она приберегла слезы на поездку в машине домой. Элис пришлось остановиться, и я втиснулась на заднее сиденье к матери и тете Джун. Мы взяли ее за руки с обеих сторон, и она дала волю своему горю. Это горе казалось таким огромным и страшным для нее, совсем маленькой и беззащитной, таким полным чувств, которые, как мне всегда казалось, у нее отсутствовали.

День выдался прохладным для сентября, но мы обещали устроить барбекю после похорон. Марк узнал о смерти отца и приехал, один. Я была рада его видеть, но он лишь обнял тетю Джун и Элис, выразил соболезнования нам с матерью и сразу уехал. Я знаю, что мать была благодарна ему за это. В доме толклись гости. Такое скопление людей в доме, где никогда не принимали гостей, казалось чем-то абсурдным, и мать, явно чувствуя себя не в своей тарелке, непрестанно суетилась: протирала запотевший стакан с водой, смахивала с полок несуществующую пыль, выравнивала ровно висящие фотографии. Наконец, я заставила ее сесть, взяв под руку и усадив в любимое кресло отца и сунув в руку стакан виски, чтобы успокоить.

– Он был единственным здравомыслящим человеком в доме, – она взяла книгу, которую отец оставил на столике рядом с креслом.

– Ты тоже здравомыслящая, мама.

Она лишь молча погладила обложку книги.

Я положила ей на тарелку еды со стола, где стояли хот-доги, нарезанные треугольничками бутерброды и квадратные печенья, состоящие из сахара, кокоса и мараскиновых вишен. Незнакомый мужчина протянул руку с другой стороны стола и взял печенье с арахисовой пастой. Внезапно он заговорил, заставив меня вздрогнуть.

– Помню, как-то раз ваш отец рассказал анекдот. Между нами говоря, – он огляделся по сторонам, как будто собирался открыть какую-то великую тайну, – пожалуй, такой анекдот на работе рассказывать не стоило. Отличный был мужик. Всегда шутил. – Он откусил кусок печенья и кивнул в сторону моей матери: – Передайте мои соболезнования вашей маме.

Когда он говорил, изо рта вылетали крошки печенья, что при любых других обстоятельствах, скорее всего, вызвало бы у меня отвращение, но в тот момент у меня не было сил даже на это.

Я не помню, чтобы отец рассказывал анекдоты. Помню, как он читал в гостиной, подстригал газон и пил виски вместе с мамой. Если напрячь память, я могу представить его на пляже с детективом в одной руке и бутылкой пива в другой или у гриля, где он проверяет стейк на готовность или переворачивает бургеры. Но даже дав волю воображению, я никак не могла представить, как он рассказывает анекдоты. Бывало, когда мы чистили водосточные желоба, готовя дом к зиме, он рассказывал истории. Мы занимались этим вдвоем, без матери, и, возможно, как раз поэтому он рассказывал их именно тогда. Мать оставалась в доме и наблюдала через окно, волнуясь каждый раз, когда я забиралась на стремянку, чтобы помочь отцу.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе про твоего деда? Его дважды ранили в Первую мировую – в грудь и в спину. Не помню, что это была за битва, но знаю, что он лежал в госпитале во Франции, в маленьком городке у моря.

Стоя на стремянке рядом с ним, я запустила руку в перчатке в желоб, вытащила горсть листьев и бросила на землю.

– Он выздоровел?

– Ну конечно. Никогда в жизни не жаловался. На здоровье, во всяком случае.

– Жаль, что я его не застала.

– Мне тоже. Веселый был мужик. Помню, рассказывал, как он лежал на койке там, во Франции, и свистел медсестрам, а потом притворялся спящим. – Отец хмыкнул. – Хороший был человек.

Отец замолчал, ухватившись руками за стремянку и обратив взгляд в небо.

– Все нормально? – спросила я.

– О да, просто вспоминаю. Чем старше становишься, тем больше вспоминаешь. Вот тебе шутка: как брюки ставят на место?

Я пожала плечами.

– Дают ремня.

Отец рассмеялся, и хотя я не поняла юмора, тоже засмеялась вместе с ним. Мне было смешно, оттого что смешно ему.

– Твой дед любил повторять.

Было несправедливо, что мы так редко смеялись вместе с отцом. Обычно я жаловалась ему на мать, а он ее защищал – вот и все наши разговоры. Мне хотелось бы, чтобы он чаще смеялся, и я чувствовала себя обманутой и немного раздраженной тем, что он не дал мне такой возможности.

– Чушь. Опять ты выдумываешь. Ты вообще слишком много думаешь. – Тетя Джун сидела напротив меня за столом в доме. Элис уехала обратно в Бостон, оставив тетю Джун с нами на несколько дней. – Отец любил тебя и твою мать. Просто он был… сдержанный.

Я отхлебнула чаю.

– Видимо, все же не настолько.

– Людям всегда хочется сказать об умершем что-то хорошее. Особенно когда рядом его родные. Возможно, он все это выдумал.

– Тетя Джун? – Я взяла со стола одно из оставшихся квадратных печений и слизала сахарную пудру, прилипшую к пластиковой пленке.

– Ну, я-то познакомилась с твоим отцом за десять с лишним лет до твоего появления на свет и, хотя никогда не считала его особенно веселым, знаю, что он тебя любил.

Казалось, она хотела что-то добавить, но промолчала, хотя я видела в ее голубых глазах какую-то сверлящую мысль. Мать, пожаловавшись на мигрень, ушла спать, а мы с тетей Джун убрали и вымыли все, чтобы она не расстраивалась утром, по крайней мере не слишком сильно. Смерть мужа и грязь в доме – так я могла лишиться обоих родителей.

Меня всегда занимало, что за тайны люди уносят с собой в могилу. Иногда ненамеренно – вещи, которые они просто так и не успели сказать, например «прости» или «деньги спрятаны в коробке из-под ботинок в стенном шкафу». Но некоторые тайны настолько мрачны, что им лучше оставаться в могиле, а такие бывают даже у тех, кто излучает свет и радость. Иногда ложь укореняется так глубоко, что становится правдой, спрятанной в дальних уголках сознания, пока смерть не сотрет ее и мир не станет немножко другим. Тайны и неправды могут начать жить своей жизнью, их можно выкручивать, манипулировать ими, но иногда они вырываются в мир из уст того, кто начинает терять рассудок.