Восстановление было долгим и трудным. Вся правая сторона тела болела с момента, когда я просыпался утром, и до тех пор, пока не ложился спать. И даже ночью боль преследовала меня, прокрадываясь в сны и превращая их в кошмары, наполненные визгом шин и гулом больничных аппаратов. Эта боль сидела глубоко, и никакие упражнения и лекарства не могли ее изгнать. Сколько бы таблеток я ей ни скармливал, сколько бы «наперстков» виски тети Линди ни выпивал – тогда я не сомневался, что боль останется со мной до конца жизни. Я был настолько в этом уверен, что делал все, чтобы доказать свою правоту. Одно дело решившийся на что-то мужчина – как правило, это хорошо. Совсем другое дело мужчина, в двадцать четыре года озлобившийся на весь мир и твердо решивший остаться в этом озлоблении, – что тут хорошего. От боли гнев стал вспыхивать во мне еще быстрее. Мама пыталась потушить этот гнев любовью, папа и Бен надеялись вытеснить его работой и брали меня в лес, Мэй пробовала изгнать его руганью и насмешками, но все тщетно. Я был исполнен решимости позволить боли и гневу пожрать меня. В долгие месяцы в крошечной комнатке реабилитационного центра в Галифаксе, в обществе пахнущих плесенью книг, я отчаянно искал виноватых. И выбрал мистера Ричардсона, того бедолагу, который ехал домой ужинать, когда я вышел из темноты под колеса его пикапа.

– У тебя нет причин злиться на него. – Мама сидела у больничной койки и доставала лепешки из старого контейнера от маргарина. – Как он мог тебя увидеть?

– Надо было смотреть.

– В воскресенье вечером? Увидеть парня в темноте? Он должен был знать, что ты выйдешь прямо перед ним? – Она поставила на узкий больничный стол лепешки, подвинула ко мне и только потом полила сверху патокой. – Вот тебе луски, ешь.

Лепешки были еще теплые, а патока стекла сбоку и скопилась на дне тарелки. Я сунул в нее палец и отправил в рот, капнув на подбородок. Мама потянулась, чтобы вытереть капли, но я отбросил ее руку.

– Не смей. – Она снова протянула руку и вытерла густой коричневый сироп у меня с подбородка. На сей раз я не противился. – Не такой ты калека, чтобы на родную мать руку поднимать.

В хорошие дни, когда боль утихала от упражнений, а зимняя погода отступала и можно было выйти на улицу и посидеть на солнце, я начинал чувствовать, что готов простить мистера Ричардсона. Он не требовал прощения, а я не имел никакого права его прощать, однако все же чувствовал это – в хорошие дни. В плохие же дни, когда погода портилась, шел снег и холод пробирал меня до костей – несмотря на то что погода была изгнана наружу, а я был заточен внутри, – в дни, когда упражнения лишь усиливали боль, а не помогали, а таблеток не хватало, мой гнев воспалялся и рос. Чем дольше приходилось лежать на койке в Галифаксе, глядя на ноги, которые не хотели слушаться, чем дольше я замыкался на своих проблемах, тем больше злился. Может, тот человек из сельского магазина в Мэне много лет назад был прав. Может, у индейцев и правда дурная кровь. А может, только у меня.

Я провел на реабилитации шесть месяцев, шесть долгих месяцев ждал, чтобы тело снова научилось делать то, что мне нужно. Я пропустил охоту на оленей с папой и Рождество. Когда пришла зима, моим родным приходилось сидеть дома, до которого было три часа езды в хорошую погоду. Когда меня выписали – я ходил с палкой, а тело деревенело и болело с утра до вечера, – солнце уже возвращалось в мир. Я пристрастился потихоньку прихлебывать отцовский виски, чтобы унимать боль.

– Ты здесь сидишь часами и киснешь. Если не будешь двигаться, совсем закостенеешь. – Мэй стояла надо мной, уперев руку в бок.

– Оставь меня в покое, Мэй. Я устал.

Я поглубже уселся в кресло и попытался снова уставиться в большое окно гостиной мимо нее, но она не двинулась с места.

– Доктор говорит, что тебе нужно делать упражнения. Оторви задницу и прогуляйся до конца дорожки и назад. И не думай, что я не вижу, что ты тайком пьешь, – я все вижу.

– Оставь меня в покое, Мэй. Только нравоучений мне сейчас не хватало.

– Хватит уже себя жалеть.

Я попытался смотреть в окно мимо нее, но она переступила, снова закрывая мне вид. Мэй протянула мне руку, чтобы помочь встать из кресла, но я отбросил ее. Оказалось, что дома ничуть не лучше, чем в реабилитационном центре. Знакомые звуки и запахи ничуть не улучшили мне настроение. И я по-прежнему причинял боль тем, кто любил меня.

– У тебя все кругом виноваты, только ты сам ни в чем не виноват.

Мы грелись у костра холодным апрельским вечером, Мэй сидела по другую сторону от пня.

– Заткнись, Мэй. Ты ничего не знаешь.

– Не заткнусь, а знаю уж побольше тебя. Та авария, думаю, изрядно растрясла тебе мозги. Обвиняешь того несчастного, хотя сам сунулся ему прямо под колеса. Наверняка перепугал его до чертиков, а ведь он уже пожилой человек, Джо. Хуже нет, чем так себя жалеть – обвинять кого-то другого, когда сам виноват.

– Блин, да отвали уже, Мэй.

– О, совсем взрослый стал, а? – хихикнула она.

Ругаться с Мэй было все равно что тушить огонь бензином.

– Валяешься только и жалеешь себя, вместо того чтобы попытаться восстановиться. И хочешь, чтобы мы все с этим смирились. Ты делаешь маме больно. Она ничего тебе не скажет, но ей больно.

– Не делаю я ей больно.

– Ей страшно, Джо. Она боится потерять еще одного ребенка. А ты делаешь все, чтобы усиливать этот страх. Сидишь тут, киснешь. Упражнения не делаешь, физиономия как у мертвой мумии.

– Все мумии мертвые, дура.

Мэй фыркнула.

– Тоже мне, умник выискался – сидит целыми днями, как последний тупица. Ничего не делает, чтобы стало лучше, и даже свою вину не хочет признавать.

Щеки у меня загорелись, а сердце прыгнуло из груди в горло, грозя выпрыгнуть изо рта наружу.

– Я признаю вину, Мэй, – я не кричал, но был близок к тому.

– И правильно.

– Я последний, кто видел Рути. Это я ее потерял. Я виноват, Мэй. Не надо мне говорить, что я не признаю вину. Может, ты считаешь, что не за то, что должен, но я чувствую свою вину.

Мэй на минуту замолчала и свернула сигарету, глядя себе на руки. Костер трещал и плевался, а она облизнула край бумажки и загнула, уминая табак. Сделав глубокий вдох, выложила мне все начистоту.

– Ты держишься за это, как за какой-то орден. Будто это делает тебя каким-то особенным. – Она ткнула в меня незажженной сигаретой. – Ты вовсе не особенный, раз видел ее последним. И не особенный оттого, что при тебе умер Чарли. – Она замолчала, словно задумалась о том, что сказать дальше. – Эти вещи не делают тебя особенным, Джо. Это просто вещи, которые произошли, когда ты был рядом.

– Мэй…

Она подняла руку, останавливая меня, и я замолчал. Потом швырнула свернутую сигарету в костер, так и не закурив.

– У тебя нет никакого права считать себя одного виноватым, потому что ты последним видел Рути. Это наша общая вина. А оттого, что ты считаешь себя каким-то особенным, остальным только хуже. Ты не особенный, Джо, и меня затрахало ходить вокруг тебя на цыпочках, будто ты стеклянный. Пора, блин, повзрослеть.

Говорят, что мудрость надо заработать, и я, в общем, тоже так считаю. Но у Мэй она была с самого детства. Ее мудрость не рядилась в высокие слова и не была пропечатана в книгах. В этой мудрости не было ни малейшего изящества, и Мэй швыряла ее в мир как есть, неприглаженной. Но она оставляла свой след. Может быть, не в тот вечер. В ту ночь я так разозлился на Мэй, что не мог заснуть. Ворочался от злости на той самой кровати, на которой сплю сейчас, десятилетия спустя. А Мэй перестала со мной разговаривать, однако я не собирался уступать первым. Прошло несколько недель, и мы снова остались одни во дворе, у того же костра, после того как мама и папа ушли спать. У меня кончились таблетки, спину скрутило, и я не мог встать. Я пытался, но дважды падал обратно в кресло. Мы сидели в молчании, гул проходящей в полумиле трассы смешивался с кваканьем древесных лягушек и треском покрывающегося пеплом костра. Когда угли начали чернеть, Мэй встала, подошла ко мне, обхватила рукой вокруг пояса и подняла из кресла. Опираясь на нее, я дошел до кровати.

– Прости меня, Мэй, – сказал я, когда она помогла мне улечься.

Она наклонилась, чтобы снять с меня ботинки.

– Не извиняйся, лучше стань полезным.

В ту ночь, пытаясь устроиться поудобнее, я решил, что Мэй права, хотя и не собирался говорить ей об этом. Если уж я не мог снова стать таким, каким был до аварии, по крайней мере, можно было послушаться и правда стать полезным. Поэтому я отправился в лес с папой и Беном, а спустя три месяца, когда заехал мистер Ричардсон и повторил свое предложение взять меня на работу, согласился.

Запах бензина до сих пор переносит меня в тот гараж. В то время, когда я еще знал счастье, существовавшее до исчезновения Рути. Когда семья была еще целой, а гнев спал где-то в глубине души. Я слышу тиканье переворачивающихся цифр счетчика топлива, чувствую темную жирную грязь, покрывающую кнопки кассового аппарата. Механики меняют масло и тыкают пальцем в клавиши. Постоянные клиенты, задержавшиеся почесать языком, оккупировавшие потрескавшиеся виниловые стулья; дым их забытых за разговорами сигарет, поднимающийся из пепельницы. Я начал работать поздней осенью, когда только начало холодать. Холода потом стояли до самой весны. Две подъемные двери, постоянно открывающиеся, чтобы выпустить одну машину и впустить другую, заодно впускали внутрь и зиму. Я сидел на высоком табурете с понедельника по пятницу, с двух часов дня до девяти вечера.

У меня по-прежнему случались приступы ярости. От мелких происшествий, на которые никто другой не обратил бы внимания, у меня внезапно вскипала кровь. Один глуховатый старик, любитель рассказывать байки, вечно оставлял машину у колонки, не давая подъехать другим. Однажды в ноябре очередь машин выстроилась до самой дороги, а он все стоял и в миллионный раз рассказывал одну и то же историю. Я подошел к его олдсмобилю и надавил на газ, так что от шин пошел дым и все вокруг заволокло смрадом горящей резины. Потом запарковал машину на траве, хлопнул дверью, пнул ее и забрался обратно на свой табурет. Все молча пялились с минуту, а старик просто молча ушел. После этого он приезжал заправляться по утрам.

А потом в смену с семи до двух начала работать Кора. Я приходил, когда она уходила. Вскоре я начал приходить чуть раньше, чем требовалось, просто чтобы поговорить с ней и посмотреть, как она слезает с табурета и считает выручку. Она была миниатюрная, волосы отливали рыжиной. Кора была почти на десять лет старше меня, а выглядела совсем как персонаж детской книжки с рассыпанными по носу и скулам веснушками и розовой помадой на губах. Конечно, я знал Кору и раньше. Город был не настолько велик, чтобы в нем могли быть незнакомцы. Но я ни разу толком не говорил с ней. Мы праздновали ее тридцать четвертый день рождения перед самым Рождеством. Она забрала последний кусок торта и открытку, в которую мы все вложили деньги, а я попытался изобразить обаяние.

– Понравился торт? – спросил я.

– Ага, хороший.

– Вкусный был.

– Да.

Она подождала немного, возможно, надеясь, что я скажу что-нибудь еще, но у меня не нашлось ни воздуха в легких, ни слов. Я никогда не отличался разговорчивостью, но в тот день превзошел в неловком молчании самого себя, впрочем, как и во все прочие дни следующих нескольких месяцев.

Когда пришло лето, «наперстки» виски тети Линди превратились в пинты самого дешевого пойла, которое удавалось найти. На вкус оно было ужасным и обжигало глотку, зато после нескольких глотков я мог, не морщась, согнуть ноги. Мог присесть, чтобы поднять что-нибудь с пола, и снова выпрямиться. Несправедливо, когда молодой человек слаб. В этом нет ни малейшей справедливости. Болеутоляющие таблетки давно кончились, и порой боль была нестерпимой. Казалось, она растекается по телу из костей и отравляет мышцы. Но даже в постоянном тумане – от боли или от выпивки – я всегда останавливался, когда появлялась Кора. Однажды, вдохновленный виски, я набрался храбрости.

– Хочешь прийти к нам в гости? В субботу вечером у нас будет костер. Мой брат, Бен, приехал ненадолго домой.

– Приглашаешь меня на свидание? – Она опустила голову, рыжеватые волосы упали на глаза, а уголок рта приподнялся в улыбке. – Тебе сколько, двадцать один, двадцать два?

– Мне двадцать пять, – заплетающимся языком ответил я. – Почти двадцать шесть.

– Ты хорошо сохранился, Джо. А что мы будем делать на свидании? Если я соглашусь пойти.

Я не понимал, серьезно она или насмехается.

– Точно не знаю, – сказал я. – Просто наша семья, посидим у костра, поедим, выпьем пива.

– А что скажут в городе, если узнают, что я якшаюсь с кем-то из вас, краснокожих?

Никто нас больше так не называет, по крайней мере на людях. А в то время никто не обращал на это внимания. Предрассудки в маленьких городках коренятся глубоко и не предполагают извинений.

– Скажут, что ты везучая девчонка.

– Ну, тогда точно приду. – Теперь она улыбалась по-настоящему, сморщив веснушчатый нос.

– Давай я за тобой заеду? В субботу, около четырех?

– Да, хорошо. Только тебе придется еще везти меня обратно, поэтому обойдись без этой жидкой храбрости, которую в себя вливаешь.

– Договорились. Виски не будет. Да мне и не понадобится, раз ты будешь рядом.

Она рассмеялась, подхватила сумочку и выпорхнула через одну из подъемных дверей. Роджер, механик, хлопнул меня по спине.

– Повезло тебе, Джо. Женщина постарше. Она тебя объездит.

* * *

Мы поженились в новогодний вечер в баптистской церкви.

Моя бедная мама была так счастлива видеть меня живым, что смирилась с тем, что Кора баптистка. Я никогда не был особенно религиозным и в Бога верил скорее по традиции, поэтому мне было все равно, где венчаться. Но для Коры это было важно. Церковь украсили сосновыми ветками, которые нарезали папа с Беном, и диким остролистом, который Кора и ее сестры набрали по канавам. Платье Кора купила в секонд-хенде, а ее мать помогла подогнать его по фигуре.

В церковном подвале было прохладно и сильно пахло пылью, кофе и храмовым печеньем – этими маленькими домашними сладостями, обмазанными засахаренной кокосовой крошкой и приторной карамелью. Никто из родных Коры не пил, поскольку им не позволяла вера, поэтому мы с папой и Беном пару раз выходили, чтобы поднять тост – папа по такому случаю купил приличный виски.

– Ну что ж, Джо, рад за тебя. – Папа поднял стаканчик в свете фонаря, выхватывавшего из темноты стоические ряды могильных камней.

– Да, старина, тебе повезло. Такая симпатичная, и готова тебя терпеть. – Бен хлопнул меня по спине.

– Спасибо. Кора – хорошая. До сих пор не могу поверить, что она вышла за меня. – Я перенес вес на левую ногу, чтобы дать немного отдохнуть правой. В холодную погоду все переломы до сих пор ныли.

– Никто из нас не может. – Мэй закрыла за собой дверь и плотно запахнулась в шаль, но только после того, как наклонилась и схватила бутылку. Она сделала большой глоток темного напитка. – Теплый, – поперхнулась она.

– Мэй, оставайся такой всегда. – Папа притянул ее к себе и обнял. В церкви кто-то заиграл на рояле.

– Наверное, мне пора идти танцевать с женой. – Я взял бутылку и, приложившись напоследок, отдал папе.

В подвале было тепло, там стоял гул разговоров, слышался тихий смех. И там танцевали. Оглядываясь на свою жизнь, я думаю, что это был счастливейший момент моей жизни – тот декабрьский вечер в церковном подвале.

– Идем, потанцуй со мной.

Кора взяла меня за руку и вытащила на середину зала. Я прижал ее к себе, а ее мать весьма не по-баптистски запустила на кассетном магнитофоне песню о любви.

В первый день нового года мы переехали в город, в однокомнатную квартиру на втором этаже. Кора устроилась официанткой в новый китайский ресторан и уволилась с бензоколонки. Она приносила китайскую еду домой на ужин, а я чинил свою машину и занимался любовью с женщиной, которую любил больше жизни. Душа у нас не было, только ванна на ножках, и я полюбил принимать ванны, особенно вместе с Корой. По субботам мы ходили обедать и играть в карты к моим родителям, а по воскресеньям, после похода в церковь, к ее родителям – обедать и разговаривать.

– Если играешь в карты в воскресенье – играешь с самим дьяволом, – объяснила Кора как-то раз, когда мне наскучили разговоры о давно умерших родственниках и церковные слухи и я предложил перекинуться. После этого я обычно проводил послеобеденное время в сарае с ее отцом и братом, где мы что-нибудь чинили или мастерили в молчании, как бывает между недавно породнившимися мужчинами, которые не горят особым желанием узнать друг друга поближе. Иногда по пятницам собиралась компания одноклассников, с которыми я еще поддерживал отношения. Пару раз я приходил домой шатаясь и с трудом поднимался по лестнице в квартиру. Наша первая настоящая ссора произошла, когда я так и не смог дойти до дома и Кора нашла меня лежащим внизу под лестницей в воскресенье утром, уходя на работу.

– Ну что ты злишься. Это только один раз, и к тому же я все время был здесь. – Я сидел на кухне за столом, на котором стояли кружка черного кофе и пузырек аспирина.

– Я волновалась. Ты что, не понимаешь? Я вообще не спала всю ночь.

– Я не виноват, если ты не можешь заснуть.

– Я не спала, потому что о тебе волновалась, засранец. – Она редко ругалась, и это застало меня врасплох. – Только о себе и думаешь.

– Кора, мы просто немного повеселились. Не всегда же так будет. Я обещаю.

Она схватила сумочку и ушла, хлопнув дверью. Я проглотил таблетку аспирина и, разя перегаром, завалился одетым в постель.

Я пил по пятницам чаще, чем следовало. Будь я поумнее, понял бы, что разрушаю лучшее, что есть у меня в жизни. Но могу со всей уверенностью заявить о себе, что не настолько умен. А может, я просто из тех, кто счастливы только в несчастье. Может, я нахожу удовлетворение в собственных страданиях. Это знание пригодилось бы мне гораздо больше, когда я был молод и глуп. Трагично, что мы понимаем такие вещи, только когда состаримся и уже не можем ими воспользоваться.

– Упустишь девушку, Джо, говорю тебе. Возьмись за ум. – Папа зашел ко мне в гараж. Он подождал у автомата с жевательной резинкой, пока расплачивалась дама на бьюике. Когда мы остались одни, он не стал тратить время на красивые слова. – Все знают, что ты пьешь.

– Эти все пусть своими делами занимаются. У меня все хорошо, папа. Иногда немного позволяю себе, когда боль мучает. – Я делал вид, что считаю деньги в кассе, опустив голову и шевеля руками.

– Немного? Может, ты забыл, что я знаю Джека из винного магазина. Он мне рассказывает про твои «иногда немного».

Я никогда еще не злился на отца. Бывало, что был чем-то недоволен, но никогда не злился. И мне не хотелось начинать, поэтому я обрадовался, когда кто-то подъехал заправиться. Я прошел мимо отца к колонке, не глядя ему в глаза. Он уже сказал то, что собирался, и не стал задерживаться. Господи, будь я мужчиной, я бы его послушал.

Моим последним днем с Корой была пятница. Мы были женаты уже полтора года, и всем вокруг – кроме меня – было очевидно, к чему я веду наш брак. Я же оставался слеп. Но в субботу прозрел. Иначе было просто невозможно – после того, что я сделал с Корой.

Было темно, и я не смог найти выключатель на лестнице. Поднявшись на первые ступеньки, я споткнулся, потерял равновесие и упал навзничь. Лежал и думал, не сломал ли себе еще что-нибудь, когда включился свет. Приподняв голову, я увидел на верхней ступеньке Кору, кутающуюся в халат. Лицо ее было непроницаемым.

– Спустись, помоги мне встать, – заплетающимся языком проговорил я.

– Сам вставай.

Она развернулась и ушла обратно в квартиру. Пальцы на левой руке начали распухать, но больше нигде не болело.

– Кора, мать твою, да помоги же мне.

Я знал, что разбужу нижнего соседа, но мне было плевать. Сквозь пьяный туман я разглядел, что Кора вышла на площадку, швырнула мне одеяло и выключила свет. Мне следовало бы расценить этот жест как проявление заботы, но он только разжег фитиль моего гнева. Гнев отрезвил меня, помог подняться по лестнице и войти в квартиру. Я ввалился в кухню. Кора стояла у раковины и наливала воду в стакан. Ее спокойствие, которое, как надеялась моя бедная мама, должно было передаться мне, разозлило меня еще больше.

– Какого хрена, Кора? Бросила меня в темноте?

– Сейчас лето. Не помер бы.

Она даже не смотрела на меня – прошла мимо со стаканом в руке, глядя на дверь спальни. После этого мои воспоминания становятся смутными. Не потому, что не помню, а потому что не хочу помнить. Ни один поступок, совершенный мной в жизни, – даже то, что я потерял Рути и бросил Чарли с Джонсонами, – не вызывает столько сожалений и отвращения к себе, как то, что произошло потом.

Я ударил ее по руке, и стакан воды подлетел вверх, а потом упал на покрытый линолеумом пол и разбился. Кора вскрикнула, и страх у нее на лице разъярил меня еще больше. Я протянул руку и схватил ее за запястье, прежде чем она успела отстраниться, а свободной рукой, сжатой в кулак, ударил ее прямо в лицо. Почувствовав на руке теплую кровь, я ударил ее второй раз и третий. Я услышал, как хрустнула кость у нее в носу, ощутил, как ее передние зубы прорвали кожу на костяшках моих пальцев. Потом я отпустил ее руку, и она упала. Одну руку она прижала к лицу, а другой оперлась на пол, и осколки стекла впились ей в ладонь и в колени. Я схватился за кухонный стол, чтобы не упасть. Если бы она кричала или отбивалась, возможно, я бы смог это перенести. Но она, с окровавленным носом и ртом, просто сидела, скорчившись, на полу и плакала. Молча плакала, не поднимая на меня глаз. А я смотрел на нее. Смотрел, словно в кино. Это были не мы. Я не мог сделать такое. Это было нечто нереальное.

– Кора? – В проеме открытой двери стоял нижний сосед, и по его лицу я понял, во что превратился.

Кора повернулась и взглянула на соседа, а я пробежал мимо него и скатился вниз по лестнице, споткнувшись и пропустив нижние две ступеньки. Я выбежал в теплую августовскую ночь и зашагал к железной дороге. До родительского дома я не дошел, а остановился у пруда и начал блевать. Я блевал, пока внутри не осталось ничего, кроме обжигающей глотку кислоты, потом напился грязной холодной воды из пруда и выблевал и ее. Бросившись на землю, я вбивал свой гнев кулаками в землю и выл, пока не отключился. Когда я проснулся, небо уже посветлело настолько, что можно было разглядеть опухшее запястье и запекшуюся на руках кровь. Я умылся в пруду, но не мог ничего сделать с пятнами на одежде и, сорвав рубашку, бросил ее в воду.

Когда я пробрался в дом, мама с папой еще спали, и я стащил грязную папину футболку из корзины для белья. Папин бумажник лежал на стойке, и я взял двадцать шесть долларов и ключи от старого пикапа. Я не оставил записки – мне нечего было сказать. Они не заявили об угоне пикапа и никогда не пытались меня искать. И не могу сказать, что виню их. Я бы тоже не стал. Я сам вбивал клинья в свою жизнь и семью и в итоге вызвал землетрясение, слишком разрушительное, чтобы можно было что-то поправить. Больше мне ничего не оставалось – только уйти.