Я польщен, конечно, что меня сюда позвали – но тут явно мое дело сторона. Мне просто хотелось убедиться, что мальчики доберутся до места и с ними ничего плохого не случится. Когда мой «студебекер» вытолкали из ямы, мне следовало бы отправиться своим путем. Но сидевшая у них в машине пожилая женщина сказала, чтобы я поехал с ними. А меня так в детстве воспитали, что ежели бабушка что-то велит, то лучше это сделать.
Я с самого начала просек, что здесь происходит нечто, совершенно меня не касающееся. А потому старался держаться поодаль, изображая добрую улыбку и храня спокойствие. Делать это было довольно легко, потому как женщины разговаривали меж собой и что-то стряпали на кухне, а мужской состав расселся в комнатушке, что здесь была вроде гостиной. Им самим едва хватило места – так что не было нужды создавать там тесноту еще и своим присутствием. А потому я просто зашел туда сказать свое «здрасьте», да и вышел наружу, предоставленный самому себе.
Я, в общем-то, привык быть один, так что скоротать время для меня не проблема. Как говаривала мама, надо просто уметь превратить ожидание в созерцание. А уж тут было что посозерцать и послушать! И широкое бездонное небо, и ветер, поющий свои вольные песни, и бескрайние земли, что на полпути в завтра. А потому я нашел себе небольшую ложбинку на холме недалеко от дома, лег на спину и уставился в небо. Рассудил, что, ежели меня кто позовет, я всегда могу вернуться в дом. Но не люблю ходить туда, куда меня не приглашали.
Я все вспоминал этот мрак и ужас, случившийся каких-то пару часов назад на восток отсюда. Столько было грохота и треска! И молнии прорезали тучи. И небо было черное, как ночью. А теперь вдруг тишь да гладь, и небо голубое, и солнышко вовсю сияет. Точно в другом мире оказался!
Я лежал в траве, размышляя о том, что ветер скорее воздействует на память, нежели на слух, когда заметил, что из задней двери дома выбежали мальцы, Леви с Рубеном. Они промчались почти мимо меня. Леви нес с собой что-то, завернутое, как младенец, в одеяло. От дома они припустили будь здоров, будто рассчитывая от чего-то сбежать.
– Эй, Леви! Рубен! – окликнул я ребят. – Это я, брат Джеймс. Куда вы так спешите? Остановитесь, расскажите, что стряслось.
Но мальчишки продолжали улепетывать, не обращая на меня внимания.
– Рубен! – крикнул я. – Это ж я, дядя Старая-Река! С головой как у tȟatȟáŋka.
Младший пацаненок на миг остановился, развернулся ко мне. Такого страха на лице я в жизни ни у кого не видал!
– Сюда пришел злой школьный дядька! Тот, что разбил дедушкину čhaŋnúŋpa. Нам надо спрятаться!
Тогда у меня все сразу в голове и сложилось. Леви нес не просто одеяло – там была эта самая čhaŋnúŋpa, бережно завернутая, как дитя. Видимо, им все же удалось сделать трубку из того камня, что они раздобыли в карьере. И теперь они боятся, что этот «школьный дядька» сломает ее так же, как и предыдущую.
– Ребят, никто и ничего вам не испортит, покуда с вами брат Джеймс, – сказал я. – Может, просто оставите ее у меня? Я за ней присмотрю.
– Нет, – ответил Леви. – К ней никто не должен прикасаться, кроме нас.
Я не знал всей картины полностью, но, судя по всему, это было связано с какими-то индейскими обычаями, которые вообще не моего ума дело.
– Понятно, – кивнул я. – Тогда, может быть, вы останетесь здесь со мной? Присмотрим за ней вместе.
Мальчишек не пришлось уговаривать дважды. Они перебежали в мое маленькое укрытие и залегли, прижавшись ко мне вплотную и буквально трясясь.
Я обхватил их рукой сразу обоих. Так приятно было обнять этих ребят. Почувствовать, что действительно делаешь добро.
Свое скатанное в сверток одеяло Леви положил между нами, как будто пытаясь понадежней спрятать. Я ощутил в нем что-то твердое.
– Там у тебя дедушкина новая čhaŋnúŋpa? – спросил я.
Он вскинул свои испуганные, широко распахнутые глаза и кивнул.
– А можно хоть глазком взглянуть?
Он медленно и очень осторожно развернул одеяло. Там лежала курительная трубка из красного камня, отполированная и блестящая, с маленькой резной черепашкой, словно по ней вползающей. Красота невероятная!
– Потрясающая трубка! – похвалил я. – Ваш дедушка будет очень доволен. А кто вам сделал такую чудесную вещь?
– Мы с Рубеном сделали.
Насколько я представлял себе сложность такого ремесла, это казалось почти невозможным.
– Вы? Вдвоем? – изумился я. – Два мальчугана?
Малыш Рубен настойчиво потянул меня за руку. Ему явно хотелось мне все объяснить.
– Мистер Дэнтон с мистером Стейнбахом объяснили, что и как делать. Но Uŋčí Ида сказала, что им нельзя и пальцем трогать камень. И тебе тоже нельзя. Нам дали инструменты дедушки Uŋčí Иды. И я сделал khéya, – гордо добавил он. – Я выпел ее из камня.
Наговорил он с гору – а смысла было с гулькин нос. Впрочем, услышал я достаточно, чтобы почувствовать в себе твердость и решимость. Неважно, что это – индейская трубка, рисунок или маленький кораблик из щепочки, – но когда ребенок что-то смастерил с таким старанием, брат Джеймс грудью встанет на пути любого, кто может это повредить. Детские поделки вырастают из любви, и если их попортить, если потоптать любовь ребенка – боль ему причинишь на всю оставшуюся жизнь.
– Я никому не дам повредить вашу трубку, – заверил их я. – Пока с вами брат Джеймс, никто к ней даже не прикоснется. И могу обещать, что и сам к ней не притронусь.
Пацанята поглядели на меня, полные доверия и благодарности.
Тут внизу холма я увидел, как из дома вышел мужчина. Шел он очень медленно, здоровенный такой бугай. Я мгновенно его узнал. Тот самый верзила, с которым я разговаривал в городе и который указал мне дорогу.
Леви крепко схватил меня за руку:
– Вон он, тот школьный дядька!
Меня даже замутило. Ведь он, быть может, выследил меня. Или же я своими вопросами навел его на след.
Тут меня такая злость взяла при мысли, что этот махина хочет обидеть маленьких мальчишек. Ведь это ж лютое бесчестье!
– Я сейчас спущусь и с ним поговорю, – сказал я ребятам. – Я сюда ехал, чтобы убедиться, что с вами все в порядке. И пока я в этом до конца не убедился. Во всяком случае, пока трубка не окажется в руках вашего деда, я не успокоюсь.
– Не надо! – вскрикнул Леви и вновь вцепился в мою руку. – Держитесь от него подальше! Он плохой человек.
Я широко улыбнулся, пытаясь его тем самым успокоить.
– Послушай, Леви, брат Джеймс за свою жизнь много повидал плохих людей. И этот тип ничем не хуже остальных.
Но пацаненок и не думал меня отпускать.
– Что вы будете делать?
– Точно не знаю. Но тебе уж точно не стоит волноваться. Сельские жители обычно неуютно себя чувствуют, общаясь с чернокожим. Поболтаешь с ними малость о худу́[114] – и они уже думают, что перед ними сам дьявол во плоти. Сбегают поджавши хвост. – Я тут же подмигнул мальчишке, чтобы он не воспринимал мои слова так уж серьезно. – Понятно, что некоторые предпочли бы видеть меня болтающимся на дереве.
И сразу понял, что с ним мне не следовало бы так шутить.
– Я не хочу, чтоб вы болтались на дереве! – серьезно вскрикнул он, едва не плача. Перепугался малец не на шутку.
– Не волнуйся, этого не случится. Никто и никого здесь вешать не собирается, особенно учитывая, кто у нас тут собрался. Просто мне нужно вмешаться в это дело, пока все не устаканится. Не бойся, он ничего мне не сломает, чего не поломали до него. Но на всякий случай, может быть, вам стоит, пока он не смотрит, смыться куда-нибудь подальше. Осторожность никогда лишней не бывает.
Я старался говорить об этом как о каком-то будничном деле – словно тут вообще нечего бояться. И все же страха вовсе не имеют разве что дураки да сумасшедшие – а брат Джеймс не был ни тем и ни другим. А потому то, что выставлял я снаружи, сильно отличалось от того, что было внутри. Я видел этого школьного агента вблизи, и в его глазах не было жизни. В глубине души я даже думал, что с этим типом шанс быть повешенным куда реальнее, чем я пытался показать.
И тем не менее раз уж занял какую-то позицию, так держись до конца. А моя позиция была между этим верзилой с мертвыми глазами и мальчишками. У каждого есть свой великий час, и никто не знает, когда он настанет. Лучше этот вопрос оставить для небесной канцелярии и просто делать то, что от тебя требуется.
А потому я выбрался из нашей ложбинки и двинулся вниз, внимательно следя за этим школьным типом. Он все ходил туда-сюда, причем вид у него был очень взбудораженный. И это призвало меня к еще большей осторожности. Когда люди с мертвыми глазами приходят в ярость, они вообще не знают границ.
Я решил пока что затаиться, дожидаясь наилучшего момента. Очень скоро здоровяк сел на лежащее бревно и опустил лицо в ладони. Это меня вообще обескуражило. Вот уж чего никак не ожидаешь от человека с мертвыми глазами – так это проявления печали. А передо мной было не что иное, как печаль.
Спустя минуту из дома вышла женщина по имени Лилли – та, что замужем за долговязым фермером на DeSoto. Вид у нее был осторожный и испуганный. Она приблизилась к школьному агенту сзади, опустилась на коленки и положила ему руку на плечо. Тут уж вообще все потеряло здравый смысл. А если чему-то брат Джеймс и научился в своей жизни, так это тому, что ежели перед тобой происходит какая-то бессмыслица, то правильнее тихо постоять в сторонке и понаблюдать.
А потому я развернулся и пошел обратно на холм к мальчикам. Коли хочешь защитить кого-то от беды, то лучше точно знать, откуда эта беда нагрянет.