Мне не нравится эта женщина. Мне неприятна ее холодность. Неприятна ее злость.
Да, она пережила страшную боль, но не ей одной досталось в этой жизни. Создатель дал ей то, что отнял у меня. И ее гнев никак не должен быть сильнее любви.
– Расскажи ей о мальчиках, – сказала мне Ида. – О том, как они к тебе пришли.
Что за милый человек наша Ида! Пытается нас примирить, достичь взаимопонимания.
Я не желаю примирения. Но ради Иды и ребят, конечно, попытаюсь.
Снаружи слышно, как разговаривают мальчики. Голоса у них такие серьезные: маленькие мужчины решают свои великие проблемы и строят планы. И это переполняет мне сердце любовью.
Взглядываю через стол на Ри. В ее глазах тоже должна сиять любовь. Но ее нет. Ее глаза – точно огонь под толщей льда. В жизни не видела подобных глаз!
– Мне очень жаль, что с вашей uŋčí такое случилось, – говорю я. – В вашу жизнь вошло огромное горе.
Ида улыбается мне. Она понимает, что я стараюсь как могу наладить отношения.
– Позвольте я расскажу о ваших сыновьях и о том, как они оказались в моем доме.
Я считаю, что если я открою для нее сердце, то и ее сердце откроется навстречу мне. Однако Ри в ответ молчит.
– Мой муж повстречал ваших мальчиков, когда они шли вдоль дороги. Они были очень голодные и грязные. Сказали, что вынуждены были сбежать. Оба оказались славными ребятами, полными уважения. Леви – сильный и храбрый, верный защитник для младшего брата. А Рубен – просто маленький мальчик с непосредственной радостью.
Ри по-прежнему не произносит ни слова.
– Леви рассказал нам, что за ними приехали школьные агенты. И что вы велели им бежать и где-нибудь спрятаться. Мы сперва даже не знали, что делать. Мы не смели оставить их у себя: они не наши дети. Но и назад отправить не могли. Ведь вы велели уходить им подальше, чтобы уберечь. И все же они казались нам такими маленькими, чтобы странствовать без взрослых! А потому мы их накормили, одели в чистое и отправили к Иде. Мы заботились о них, словно о собственных детях.
И все равно эта Ри хранит молчание.
Меня стало переполнять негодование. Я тянусь сердцем к этой женщине, но она не выказывает ни интереса к тому, что я рассказываю, ни благодарности нам с Карлом-Мартином! Ее сердце точно стиснутый кулак.
Я ощущаю в ней неуважение. Я отдала ее сыновьям ту любовь, что хранила в себе с того дня, как не стало Джозефа. И если она не уважает эту любовь, то это неуважение и к моему Джозефу.
Сую руку в верхний кармашек. Я готова сделать то, что, как мне казалось, никогда не сделаю.
– Вы нам показали фотографию. Теперь я тоже покажу вам один снимок.
Я вынимаю небольшое фото, которое всегда держу при себе. Это мой секрет. Никто не знает, что при мне есть этот снимок, даже Карл-Мартин или Ида. Я всегда ношу его с собой. Поближе к груди. Поближе к сердцу.
Кладу его перед Ри. Это фото Джозефа. На сыне ковбойские сапоги и бандана. Он стоит, широко расставив ноги и заткнув большие пальцы за свой новенький ремень. Сфотографировали его на той самой ярмарке, где Карл-Мартин ему этот ремень и купил. Джозеф счастливо улыбается, глядя прямо на меня. В одном месте снимок немного потускнел – там, где я бессчетное число раз целовала его на ночь.
– Вот.
Ри берет в руку фото. Лицо у нее все так же ничего не выражает.
– Кто это? – спрашивает Ри.
– Мой сын. Джозеф.
Чувствую, как Ида напрягается. При ней я ни разу еще не говорила о Джозефе после его смерти.
Ри долго и внимательно разглядывает снимок.
– Почему он не приехал с вами и с моими сыновьями?
– Он ушел от нас, – с трудом выдавливаю я.
Ида крепко пожимает мне запястье.
С улицы слышно, как спорят Леви с Рубеном. Их голоса словно еще сильнее навевают присутствие Джозефа. Чувствую, как подкатывают слезы.
Ри поднимает взгляд на меня. В глазах у нее происходит перемена.
– Мне очень горько это слышать. Когда его не стало?
– Чуть больше года назад. Двадцать третьего апреля.
– Сколько ему было зим?
– Тринадцать.
Она кладет фото на стол и пристально глядит на меня.
Кажется, сейчас всю комнату заполняет дух Джозефа.
Рубен и Леви снаружи доходят до криков. Мистер Боунс то гавкает, то скулит. Я пытаюсь остановить рвущиеся наружу слезы: Мистер Боунс был собакой Джозефа. И в голосах мальчиков мне слышится голос сына.
– Давайте-ка я заварю нам чаю, – предлагает Ида. Видно, ее не на шутку встревожило, что я об этом заговорила.
Но Ри отмахивается ладонью. И все так же глядит на меня.
За дверью слышится топот. Рубен резким толчком открывает дверь и несется к матери. Он весь в пыли и грязи. Мистер Боунс остается за дверью, скребясь и тявкая. Рубен тянет мать за рукав:
– А Мистеру Боунсу можно в дом? – У мальчонки аж дух занимается.
Ри стирает грязь с его щеки.
– Кто такой Мистер Боунс? – спрашивает она у сына. Притом все так же глядит на меня.
– Это собака, наш друг.
Следом в дом входит Леви. Он тоже весь в грязи.
– Я же тебе говорил, не надо маму спрашивать. – Видно, что парень злится.
– Но ведь в дом мисс Лилли Мистер Боунс заходит!
Ри опускается рядом с Рубеном на колено, подлаживаясь под его рост. Берет его лицо в ладони.
– Мы не пускаем в наш дом больших собак. У них есть собственное место и своя собачья жизнь.
– Но он мой друг! – упрямо топает ногой Рубен.
– Я ж тебе говорил, – роняет Леви. Как всегда, серьезный старший брат.
Сев возле стола, Ри ставит мальчиков прямо перед собой, отряхивает и расправляет им рубашки и штаны. В воздух взвиваются облака пыли.
Мне становится неловко. Я перестирала им одежду и перед отъездом заставила помыться. Чтобы домой они вернулись чистыми и опрятными. Мне хотелось проявить уважение.
Ри разглаживает на Леви рубашку, принимается заправлять в брюки.
– А это что? – глядит она на ремень. – На тебе этого не было, когда я отправляла тебя в путь.
Леви приосанивается, делаясь еще выше.
– Это мне дал мистер Стейнбах. – Он подтягивает ближе к матери пряжку. – Видишь, мама? Это ковбой на лошади. Как на родео. – Лицо у него светится гордостью.
Ри берет со стола фотографию. Вглядывается в снимок, затем смотрит на пряжку.
– Да, – говорю я, – это тот самый ремень. Его купили Джозефу. Муж захотел, чтобы он принадлежал теперь Леви.
Ри протягивает руку к Леви:
– Дай мне посмотреть поближе.
Мальчик расстегивает ремень, вытягивает из брюк.
– Видишь, мама? Ковбой машет шляпой в воздухе, а конь пытается его сбросить. Прямо как в кино.
Ри проводит пальцами по пряжке, затем переворачивает. На обороте ремня ножом выцарапано по коже имя Джозефа.
– Кто написал это имя?
– Джозеф.
– Собственной рукой?
– Да.
Она проводит пальцами по надписи. Медленно обследует каждую букву. Меня подмывает ее остановить. Такое чувство, будто она прикасается к Джозефу.
– И все равно вы отдали его моему сыну?
– Так решил муж. Он захотел, чтобы ремень достался Леви.
– И вы согласились?
– Разумеется. Ради этих мальчиков я сделаю что угодно.
Она долго сидит в раздумьях.
– Подождите здесь.
Ри уходит в чулан. А я беру в руки ремень, прижимаю к груди. Мне не хочется с ним расставаться.
Наконец Ри возвращается с небольшим крестом из оленьей кожи, отделанным бусинами. Кладет его на стол. Проводит по бусинам кончиками пальцев – точно так же, как по буквам на ремне.
– Это крест из рук моей бабушки. Именно его она держала, когда мы ее нашли.
Ри придвигает мне его по столу.
– Я хочу, чтобы он принадлежал вашему мужу.
На меня накатывают слезы.
Ри вкладывает мне в руку крест. Крепко сжимает мою ладонь.
– Вы хорошая мать, – говорит она. – А ваш муж – хороший отец.
Огня в ее глазах как не бывало. Лед тоже исчез.