С первого момента я поняла, что эта Ри тяжелый человек. Она не выказала ни малейшей благодарности за то, что Лилли с Карлом-Мартином сделали для ее сыновей. Мне тревожно было за Лилли.
Я внимательно оглядела кухню. Чашки с блюдцами стояли перевернутыми, чтобы не налетела пыль. Отдельной стопкой лежали сложенные скатерти. Тарелки были чисто белые, точно в школе. Вымытые, они стояли на полке, привалясь друг к другу, точно деревья на ветру. На стенах ни каких-либо картинок, ни сушеных трав. Не было и вазы для цветов.
Кухня женщины должна быть полна любви и радости. А эта скорее напоминала кухню в больнице или в интернате. Место, лишенное жизни.
– У тебя такой прекрасный порядок на кухне, – сказала я. Мне хотелось согреть это место теплом своих слов.
– Я слежу за чистотой, – сухо отозвалась Ри.
Большим ножом она шинковала морковь. Резала грубо, без всякой заботы и внимания.
Я знала, что она никак не может быть скверной женщиной. Я знакома с ее сыновьями. Они очень хорошо воспитаны. Меня вдруг осенило, что, может быть, ее саму растили в основном мужчины?
– Пусть, может, Лилли нашинкует? Она любит нарезать овощи, – предложила я. – А ты сделаешь для Рубена свой особенный wagmíza-wasná. Я знаю, он очень его ждет.
Лилли находилась через стол. Услышав мои слова, она отпрянула к стене. Ей совсем не хотелось что-либо делать в доме этой женщины.
– Иди же, Лилли. Так будет замечательно работать вместе.
Лилли всегда привносит на кухню дух любви. Когда мы были совсем юными, она частенько приезжала в дом моих дедушки с бабушкой и с удовольствием помогала готовить обед, делать разную выпечку. Едва она оказывалась на кухне, там воцарялась радость. Во время работы она обычно пела. Вот только на этот раз Лилли не собиралась петь. Она чего-то дожидалась. Да и все мы просто ждали.
И мне это не нравилось. Когда у людей лишь ожидание, там нет доверия. Потому я и захотела объединить нас совместной работой. Решила принести на эту кухню радость.
– Поведай-ка мне, моя милая Ри, как ты готовишь wagmíza-wasná? Это бабушка тебя научила? – Индейцы все с удовольствием рассказывают о своих бабушках.
Однако Ри сделалась еще холоднее, чем прежде.
– Она ничему не способна была меня научить, – резко ответила она. – Wašíču украли у нее дух.
Слова эти сказаны были сердито, с ненавистью. И сразу кухню словно окутало мраком.
– Ох, детка ты моя! – сочувственно воскликнула я. – Что же случилось?
– При ней я не стану рассказывать, – кивнула Ри на Лилли.
Я взяла ее за руку:
– Не надо так. Лилли мне как родная сестра. И когда твои мальчики одни заплутали, она приняла их у себя как родных сыновей. Ты должна бы ей доверять.
– Я не могу доверять тому, у кого дома висит картина с Иисусом.
Тут я почувствовала, как в Лилли вскипает гнев.
– Эта картина принадлежит моему мужу, – заговорила она. – Когда он ее видит, то вспоминает свою бабушку. Вы что, хотите, чтобы я отняла у него память о бабушке?!
Ни разу я еще не слышала, чтобы Лилли говорила таким тоном. Сейчас в ней не было ни капли страха.
Я решила немного смягчить атмосферу в комнате.
– Лилли говорит совершеннейшую правду. Да, Карл-Мартин wašíču, но он хороший человек. Он в первую очередь думает о других. Он всегда мне помогает и нисколько этим не хвалится. И ничего не требует для себя.
Ри вырвала из моей ладони руку.
Видно было, как в Лилли бурлит черное негодование. Никогда я этого за ней не наблюдала.
– Я не указываю своему мужу, как жить, – сказала она. – И он мне тоже не указывает. Я живу по заветам матери и бабушки. А он может жить так, как сам считает нужным. Я замужем за человеком, а не за картиной на стене.
Она положила нож на стол и встала. Гнев ее словно заполонил всю комнату.
– Я приехала к вам со всем уважением. Я привезла ваших сыновей домой. Я стирала им одежду, кормила их за своим столом. Я относилась к ним как к собственным детям и, заботясь о них, всегда помнила о вас. И теперь я отдаю их вам живыми и невредимыми. Передаю вам их в руки, точно ценный подарок. Скажите своему дедушке, что для меня была большая честь побывать в его доме. И я сейчас же уезжаю.
Уж этого я никак не могла допустить! Я знала, Лилли вовсе не затем сюда приехала.
Я решительно подкатила кресло к самой двери.
– Так, девочки! Сестры мои! – Я взяла каждую за руку. – Послушайте, что я вам скажу. Когда от вас требовалось, вы обе отдавали этим мальчикам все до последнего. Вы не должны теперь становиться малодушными. Раскройте друг другу объятия. Создатель не для того свел вас здесь вместе, чтобы вы ссорились из-за какой-то картины на стене.
Но Лилли отдернула от меня руку.
– Эта женщина меня оскорбила! – возмутилась она. – Она оскорбила моего мужа. Она обошлась с нами, гостями, без уважения!
– Лилли, Лилли! – стала увещевать я. – Она защищает своих мальчиков. Она ведь не знает тебя.
Но Лилли и слышать меня не хотела.
– Я не привыкла, чтобы меня оскорбляли! – И направилась было к двери.
Но я ее не пропустила.
– Не позволяй своему гневу ожесточить сердце. Сядь, пожалуйста. Ради своей любимой подруги Иды. Останься. – Я понимала, что она чувствует себя оскорбленной. Ри вела себя неправильно, но я не стала этого говорить. Надеялась, что Лилли пропустит это оскорбление мимо души.
Лилли надолго умолкла, задумавшись. Мальчики снаружи болтали, смеялись, взвизгивали. Наконец она заговорила – только со мной, а не с Ри. Голос у нее был негромкий, но твердый.
– Я люблю этих ребят. И не могу оскорбление объяснить любовью. Но ты, Ида, самая близкая моя подруга. И останусь я только ради тебя.
Я заметила, что Ри прислушивается. Трудно было понять, о чем она думает. Долгое время она сидела молча. Словно взвешивала свои слова. Чтобы не высказать что-то необдуманно.
Наконец она медленно заговорила. Притом речь ее была не менее твердой.
– Я не хотела вас оскорбить. Вы замужем за wašíču. И я не знаю, что у вас на душе. Но я тоже поступлю так, как просит Uŋčí. Вы можете остаться, если вам угодно. И послушать то, что я расскажу. Но вам этого не понять.
Я схватила обеих за руки.
– Philámayaye, девочки мои! Благодарю вас. Вы так меня порадовали!
Из-за чаши на полке Ри достала фотографию. Эта чаша отличалась от других, имевшихся на кухне. Она была вырезана из дерева.
Фотография была пожелтелой и потрепанной. На ней изображена была winúȟčala[111] с темной кожей и очень печальными глазами. На плечах у нее лежало одеяло.
Ри положила эту фотографию на стол перед Лилли.
– Вы говорите про свою мать и бабушку. Вы режете морковку. Собираете chokecherries. Улыбаетесь, берясь за работу. А вот это – моя uŋčí. Она не могла ни резать овощи, ни собирать ягоды. Она не могла говорить. Она не способна была даже назвать свое имя. Она могла только сидеть. Так что вы вообще можете об этом знать? – Она придвинула фото ближе к Лилли. – Взгляните на нее. Что вы видите?
– Я вижу, что она добрая, – ответила Лилли. Видно было, что ради меня она старается держать себя в руках.
– Она не была доброй, – резко ответила Ри. – Она была никакой.
Она сунула фотографию в карман, словно хотела уберечь свою uŋčí от глаз Лилли. Мне это не понравилось. Казалось, кухню заволокло еще большим мраком.
– Знаете, сейчас самое время зажечь шалфей, – сказала я. – Лилли, достань-ка ракушку. Она у меня в сумке.
Лилли вытащила из сумки раковину морского ушка, заложила в нее сухую траву. Вместе мы не раз это проделывали.
– Можешь его поджечь, моя милая Ри? – Мне хотелось, чтобы наши руки соединились в одном деле.
Ри запалила шалфей. Потянувшийся от него дымок быстро развеялся по комнате. Стал разгонять тягостную черноту.
– А теперь добавь немного «сладкой травы».
Лилли подсунула в ракушку и ее.
– Я очень долго ее берегла, – сказала я. – Эта трава досталась мне еще от дедушки. Она способна призывать добрых духов.
Ри подпалила и «сладкую траву». Руки у нее стали уже двигаться спокойнее. Она чтила старые обычаи.
– А теперь, Лилли, дай сестрице Ри перо.
Лилли вытащила из сумки орлиное перо и передала Ри. Их руки соприкоснулись. На это я и рассчитывала.
Ри стала развеивать пером дымок. Я произнесла короткую молитву.
– Ну вот, здесь теперь больше мира и добра, – покивала я. – А теперь, моя милая mašké, расскажи нам, что случилось. Почему ты так сказала о своей uŋčí?
Ри положила снимок обратно на стол. Еще помахала пером над «сладкой травой».
– Я не люблю об этом рассказывать. Не люблю своими словами оживлять плохие воспоминания. Но раз уж вы привезли мне сыновей, я поведаю вам эту историю.
Это был бесценный дар. Ри открывала перед нами душу.
– Для нас большая честь ее услышать, – кивнула я.
Лилли промолчала.
Ри обратила свой взор вовнутрь, ища сокрытые воспоминания. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал приглушенно, словно из глубин ее существа.
– Я любила свою uŋčí, – начала она. – Всю жизнь мне больше всего хотелось увидеть ее счастливой. Но она всегда была очень печальной. С самого раннего детства я видела ее только такой.
Я спросила дедушку, почему uŋčí всегда такая грустная. Он рассказал, что когда она была еще ребенком, то священник в интернате однажды зашел к ней в спальню и стал обрызгивать ее святой водой. Она попыталась спрятаться под кровать, но священник вытащил ее оттуда и поплескал ей на голову воды, приговаривая: «Отныне ты христианка».
Она никому об этом дома не рассказала. Но с тех пор в ней поселился страх. Она по-прежнему пыталась держаться как индейская девочка, но в душе считала, что теперь стала христианкой.
Тот священник сказал ей, что индейский язык – это язык дьявола. И что если она будет на нем говорить, то попадет в страшное место под названием «ад». Туда, где полно чертей и все в огне и где ее будут жарить вечно, не давая умереть. И откуда вовеки не выбраться.
Тогда uŋčí сказала тому священнику, что ее родители говорят на индейском языке, и спросила, не попадут ли они из-за этого в ад. И он ей ответил, что она должна много молиться и никогда сама не говорить на индейском языке и что, может быть, тогда ее молитвы уберегут мать с отцом и не дадут им попасть в ад. Потому с тех пор она постоянно молилась. Днями и ночами. Молилась она на английском, почти даже не зная смысла слов.
Когда ее родители умерли, uŋčí долго и безутешно плакала. Она даже сунула руки в огонь. Мол, ее мать с отцом из-за нее попали в ад и она хочет почувствовать, каково это. Доктор замотал ей обожженные руки бинтами. Но она сказала, ей это не поможет. Что ее родители оказались в аду потому, что она не сумела сделать их христианами.
Когда она вышла замуж за моего дедушку, он велел ей перестать все время думать об этом аде. Объяснил, что для индейцев Создатель отвел особое местечко, а потому после смерти они не попадают в ад. Но uŋčí ему не поверила. Она сказала, что на него не брызгали святой водой и не ему об этом судить.
Ри поглядела на Лилли. Та стояла, прикрыв веки. Обмахивала пером тлеющую «сладкую траву». На Ри она не поднимала глаз.
Ри продолжила рассказ. Голос ее зазвучал еще мягче и спокойней. Ее сердце раскрывалось перед нами все больше.
– Мама умерла, когда меня рожала. Uŋčí сказала, что это ее вина, потому что она была недостойной христианкой. Что она разгневала Иисуса. Она начисто срезала на себе волосы. Теперь она целыми днями плакала и не хотела ни с кем говорить.
Меня она отправила в индейский интернат, чтобы я там больше приобщилась к христианству. Но я постоянно оттуда сбегала. Когда меня в очередной раз отловили, священник сказал, что во мне сидит дьявол. И это напугало uŋčí еще сильней. Она перестала делать все то, что положено среди индейцев. Не разрешала мне играть индейскими куклами. Не готовила индейскую еду. Она только колола дрова, носила воду и молилась. Все остальное приходилось делать нам с дедушкой.
Чтобы помочь ей восстановить дух, дедушка перевез нас сюда. Но она все равно ни с кем не разговаривала. Она день-деньской сидела с чётками в руках и пыталась молиться по-английски. Как будто нечто украло ее душу.
Она попыталась и меня заставить с ней молиться. Но я швырнула ее чётки на землю. Она раскричалась и стукнула меня палкой.
Мне так хотелось отсюда уехать! Но я не могла бросить дедушку. Я пыталась сама готовить пищу, но в интернате меня научили только чистить картошку.
Мне было очень одиноко. У меня совсем не было друзей.
Время от времени к дедушке приходил помогать по хозяйству соседский парень. Я решила, что было бы хорошо для меня познать мужчину, а потому однажды с ним легла. Тот день подарил мне Леви. Я хотела дать сыну индейское имя, но uŋčí все кричала и плакала, твердя, что, если я не назову его по-христиански, он непременно попадет в ад. А потому я дала ему имя из Библии – Леви. Я слышала это имя в интернате, и мне нравилось, как оно звучит. И бабушка наконец стала радостной. Она все брала малыша на руки, качала его и приговаривала: «Леви, Леви» – потому что это было библейское имя. Это был единственный проблеск счастья, который я когда-либо у нее видела.
Соседский парень уехал и не вернулся. Приехал лишь однажды спустя несколько лет. Мне хотелось мужа, а потому я снова легла с ним. Но он не захотел стать моим мужем. В тот раз у меня появился Рубен. Второму сыну я тоже дала христианское имя, вот только бабушка ему уже не радовалась. Она сказала, что увидела в Рубене индейский дух. Теперь она боялась, что это дух дьявола. Она даже не могла находиться с ним в одной комнате.
Однажды бабушка повела себя особенно странно. Она громко плакала и вообще не хотела с нами разговаривать. Потом заявила, что идет к Иисусу, и ушла куда-то на холмы. Нашли мы ее уже на следующее утро. Над ней вовсю кружили птицы. Она лежала свернувшись, вытянув перед собой маленький, отделанный бусинами крестик. Дух навсегда ее покинул.
Теперь – не считая дедушки – у меня остались только Леви с Рубеном. И это все, что у меня есть. Я что угодно готова сделать ради своих мальчиков. Но я не могу заставить себя забыть, что сталось с моей uŋčí. Мне не забыть, как wašíču украли ее дух и заставили бояться всего и вся, вечно теребить чётки и читать молитвы белых людей, чтобы уберечь своих близких от ада. Мне не забыть, что именно wašíču заставили ее бояться собственного внука. Я всегда буду им это помнить. И всегда буду зла на них за свою uŋčí и за всех тех людей, у кого wašíču со своей Библией, чётками да картинами с Иисусом украли душу.
Дедушка говорит, мы должны просто принять этот мир. Но я с этим не согласна. Я никогда не смирюсь с тем злом, что причинили моему народу. Дедушка говорит, мне следует найти радость в сыновьях, а подобные вещи оставить Создателю. Я люблю своих мальчиков и буду защищать их до самой смерти. Но я не могу забыть про свою uŋčí и про свой народ. Я обязана биться за них до последнего вздоха. Быть просто матерью для меня недостаточно.
Лилли все это время неподвижно молчала. Она слушала Ри с полным уважением.
На последних словах Лилли шевельнулась, обмахнула веером тлеющую траву. Между ней и Ри потянулись наверх струйки дыма.
– Для меня тоже, – произнесла она.