Меня совсем не радует, что утром надо ехать. Мне кажется, это вообще не лучший день для путешествий. Что-то тревожное витает в атмосфере. Может быть, я просто проецирую на погоду двойственность своих чувств по поводу отъезда. Но что-то в небе все же мне не нравится. Оно мрачное, гнетущее – будто бы над нами нависла некая злобная сила. И ветер горячий – даже чересчур, – а по моим наблюдениям, слишком жаркий ветер не предвещает ничего хорошего.
Я бы предпочел переждать пару-тройку дней. Но Карл-Мартин с Лилли считают, что было бы несправедливо по отношению к матери и дедушке мальчиков удерживать их еще дольше у себя.
Слышно, как на втором этаже проснулись ребята. Они шебуршатся наверху, переговариваются. Леви, как всегда, говорит, как маленький мужчина – серьезно, со степенностью. Рубен в ответ порыкивает и поскуливает. Голосом он скорее похож на зверька, чем на мальчика.
Я немало беспокоюсь за čhaŋnúŋpa. Надеюсь, Леви как следует ее завернул. Слишком много из-за нее пережито, чтобы с ней теперь что-то случилось. У пикапа ход мягкий, да вот дороги в резервации – яма на яме. Внезапный подскок, резкое сотрясение – и с новой čhaŋnúŋpa вполне может случиться то же, что и со старой дедушкиной.
Лилли положила для ребят две стопки одежды. Она, несомненно, осталась после Джозефа. Для нее это наверняка непросто.
Еще на рассвете я услышал, как Карл-Мартин куда-то поехал на своем старом грузовичке. Видимо, он тоже чувствует что-то тревожное и хочет поскорее закончить утренние хлопоты по хозяйству.
Жаль, он не позвал меня с собой. Заканчивается наше совместное времяпрепровождение, и мне бы хотелось каким-то делом выразить свою признательность за его дружбу и гостеприимство. Наверное, он просто не пожелал меня с утра беспокоить. Такой он человек – в первую очередь думает о других. И вот теперь я жду, когда он вернется, прежде чем мы выедем в путь. Он заслуживает того, чтобы как следует попрощаться с мальчиками.
Лилли готовит завтрак – полноценную фермерскую трапезу. С ветчиной и яичницей, с панкейками и картошкой. Она давно уже поднялась и оделась по-парадному, приготовила мне кофе. На лице у нее безмятежная улыбка, но я могу лишь догадываться, что скрывается за этим спокойствием в ее чертах и поведении. Она привязалась к мальчикам со всей любовью, как это может только мать, и расставание, должно быть, разобьет ей сердце.
Мне тоже больно думать, что придется оторвать ребят от этой прекрасной четы. Но что я могу поделать! Это все же не их дети – равно как и не мои. Всех нас свели вместе обстоятельства, и каждый из нас справился с этими обстоятельствами в меру сил. Расставание – неотъемлемая часть жизни. Но то, с чем расстаются Карл-Мартин и Лилли, куда болезненнее и серьезней, нежели то, что потеряю я, когда доставлю мальчиков домой.
Мне тяжело будет вернуться к прежней жизни с газовой походной плиткой и металлической раскладушкой со старым матрасом и пледами. Это путешествие что-то перетряхнуло во мне. Быть может, та моя румынская подруга была права. И все мои разговоры о радостях приключений и перемены мест – на самом деле лишь попытка обратить свои страхи в добродетель? Быть может, в действительности я не создан для вечных странствий. Время, проведенное со Стейнбахами, с Идой и ребятами, определенно заставило меня остановиться и задуматься. А мысль о расставании с Мистером Боунсом разбередила во мне глухую боль, вскрыв пустоту, о существовании которой я не подозревал.
Мне необходимо не торопясь все обмыслить. Впрочем, у меня на это будет с лихвой времени, когда я отвезу мальчишек и вернусь домой. А сейчас мне нужно целиком сосредоточиться на ребятах, на Лилли и на этом зловещем небе.
Слышу, как по лестнице спускается Рубен. Он громко топает по ступенькам, словно с каждым шагом пытается придавить жука.
– Уже все сложили? – спрашиваю.
– Леви складывает.
У него сжаты кулаки и взгляд мрачнее тучи.
– Тебя, дружище, что-то беспокоит?
Он сильно морщится.
– Hiŋháŋ мне всю ночь спать не давала.
– Hiŋháŋ?
– Сова, – подсказывает Лилли, ставя перед Рубеном тарелку с глазуньей и ветчиной.
Это лишь усугубило во мне тревогу. Не знаю, что означает сова в поверьях лакота, но в моем мире эта птица считается вестником смерти. И уж точно нежелательно ее услышать, если тебя и так давят скверные предчувствия.
– Hiŋháŋ не дала мне ночью спать, – продолжает ворчать Рубен. – Леви заставил встать. Я хочу еще поспать! – Его личико снова искажается сердитой гримасой. Волосы торчат, точно иглы дикобраза.
Лилли наливает ему стакан молока.
– Давай-ка позавтракай, – говорит она Рубену, – и тебе сразу станет лучше.
Меня радует то, что Рубен – при всей его сверхъестественной связи с незримыми силами – не сделал никаких мрачных выводов из криков совы. Однако мой страх, похоже, был слишком очевидным.
Лилли садится за стол напротив и накрывает ладонью мою руку.
– Все в порядке, мистер Дэнтон. У нас здесь много сов. Это просто совпадение. – Затем, повернувшись к Рубену, спрашивает: – Хлеба дать тебе, малыш?
Эта фраза надрывает душу.
Рубен с силой хлопает ладошкой по столу.
– Я злюсь, потому что надо ехать домой, – говорит он и сурово глядит на Лилли.
– Давай-ка сейчас ты просто позавтракаешь, – отвечает она. – Ваш дедушка ждет свою новую čhaŋnúŋpa. – Голос ее ласковый, успокаивающий, а на лице благодушная материнская улыбка.
Лилли гладит его ладонью по щеке, и Рубен заметно расслабляется. Мне невероятно больно наблюдать, как ей чудесным образом удается успокоить упрямого Рубена и вывести его из мрачного расположения духа.
Только я собираюсь добавить и от себя слова поддержки, как вижу, что во двор с грохотом въезжает фермерский грузовичок Карла-Мартина. Слышится шум, лязг, звук откидываемого заднего бортика, после чего с крыльца доносятся топот и шутливая толкотня.
Открывается дверь, и на пороге появляются две фигуры: Карл-Мартин закатывает внутрь кресло с Идой.
– Уже упаковались, Лиль? – спрашивает он.
Ида радостно сияет. На коленях у нее дорожная сумка, расшитая бисером.