Вот уже три дня, как я тружусь над čhaŋnúŋpa. Я со светлым сердцем делаю эту работу. Верю, что все получится.
Каждый день мистер Дэнтон с мистером Стейнбахом провожают нас до мастерской. Внутрь они не заходят. Мисс Лилли говорит: если čhaŋnúŋpa их увидит, ее дух спрячется от нас.
Мисс Лилли каждое утро воскуряет для нас «сладкую траву». Готовит чистую одежду и заставляет умываться. Она говорит, что на встречу с Создателем мы должны идти чистыми.
Каждый день, прежде чем я возьмусь за работу, Рубен поет молитвенную песню мисс Иды, а я прочитываю вслух молитву мистера Стейнбаха, навроде христианской, что написана у него на листке над верстаком. Мне непонятно, что означают все эти слова, но там упомянут Tȟuŋkášila. А потому я думаю, что, может, Tȟuŋkášila услышит свое имя и поможет, направляя мою руку.
Пока я работаю, Рубен весь день поет. Почти не останавливаясь. Его песня встречает каждое движение пилки. И лезвие мягко разрезает камень. Оно словно само желает двигаться под песню. И напильник тоже, когда требуется что-то подточить.
Я очень рад. Čhaŋnúŋpa пытается явиться к нам из камня. Čhaŋnúŋpa выходит на песню Рубена.
Время высокого солнце уже позади. А пришли мы сюда, когда солнце только вставало. Потом я буду чувствовать себя усталым – но сейчас в руках у меня радость. Я вижу, как из камня рождается čhaŋnúŋpa. Я это вижу как во сне. Рубен выкликивает ее песней. Просит, чтоб она родилась.
Я был бы рад работать весь день и всю ночь. Мне даже не хочется спать. Я уже слышу зов čhaŋnúŋpa. Čhaŋnúŋpa придает мне силы.
Но Рубен тянет меня за рукав. Он вдруг перестал петь.
– Стой! – громко говорит он. – Остановись!
Я не хочу останавливаться. Čhaŋnúŋpa взывает ко мне.
Но Рубен не думает успокаиваться. Он еще сильнее тянет меня за руку. Прежде он такого не делал.
– Остановись же! – повторяет он. В голосе у него страх.
– Но почему? – не понимаю я. – И резак, и камень радуются.
– Ты должен вырезать khéya. – Рубен чуть не плачет.
Я злюсь, что он снова начинает долдонить про khéya. Но я вынужден прервать работу – я ведь не хочу, чтобы мой гнев перешел в дедушкину čhaŋnúŋpa.
Я откладываю камень.
– Зачем ты говоришь мне про khéya?
– Khéya в этом камне. – Он указывает на тот участок камня, где я сейчас работаю пилками. – Khéya вот там.
Он вынимает из кармана каменную khéya мисс Иды, усаживает на краешек камня для дедушкиной čhaŋnúŋpa. Она одного размера с тем местом, где я вырезываю.
– Выведи отсюда khéya! – настойчиво говорит Рубен. – Čhaŋnúŋpa говорит, чтобы ты вывел наружу khéya.
Я вообще не понимаю, о чем он. Все его разговоры теперь лишь о khéya. Я пытаюсь направить свои мысли на дедушку и его čhaŋnúŋpa.
Но Рубен уже чуть ли не вопит:
– Выпусти оттуда khéya! Выпусти khéya! Не повреди khéya! Ты сделаешь ей больно!
Тут уже мне самому делается страшно. Рубен сейчас совсем не в себе. Кричит как из другого мира.
– Да как мне это сделать? – спрашиваю.
Я должен прислушиваться, что говорит его дух. Мисс Ида сказала, что Рубен способен слышать камень.
– Вырежи там форму khéya, – поясняет Рубен. И изображает ладошкой нечто округлое. Похожее на макушку холма. Или на панцирь khéya. Или на thezí tȟáŋka[98]. – Khéya отсюда выйдет – точно так же, как зашла тогда в каменную стену. Сделай это!
Я решаю все же сделать на конце трубки округлость. Я не хочу, чтобы духи рассердились.
Я вспомнил, мистер Стейнбах показывал мне, как он вырезает округлые формы у своих деревянных птичек, как ведет напильник от середины в стороны, чтобы получались одинаковыми бока.
Рубен уже снова поет.
– Делай, как я пою! – велит он. Но я не понимаю, что он имеет в виду.
Он запевает что-то новое. Я не знаю этой песни. Голос высоко поднимается посередине и опускается в начале и конце. Звучит она в точности как выглядит khéya.
Я беру в руки напильник и работаю им так, как подсказывает песня.
Камень внизу трубки начинает походить на khéya. И вскоре khéya появляется из камня.