Клянусь богом, когда мы все положили на камень ладони, он сразу же стал теплым. И продолжал нагреваться, как будто в нем пульсировала жизнь.
Когда Лилли предложила отправиться навестить Иду и обсудить с ней то, что Леви будет сам вырезать трубку, я полагал, речь идет просто об одобрении или благословении. Мне даже в голову не приходило, что Ида может быть наделена какой-то особой духовной силой или что она действительно способна пробуждать в камне некую мистическую сущность. Но клянусь, стоило нам прикоснуться к камню – и он словно ожил. Я чувствовал, как он теплеет с каждым мгновением.
Слушая, как Ида разговаривает с маленьким Леви, я больше всего вспоминал, как Одинокий Пес вещал мне о моей ответственности перед Рубеном. Оба они – и старик, и Ида – как будто переключались в какое-то иное измерение бытия, моментально принимая этот торжественный, церемонный тон, что шел откуда-то издалека, минуя их сознание. В один момент Ида, эта жизнерадостная, говорливая индейская бабулька, всплескивающая руками, хохочущая и угощающая всех wagmíza-wasná, будто превратилась в полую сухую камышину, сквозь которую дует холодный ветер древности.
Я видел, что Лилли с Карлом-Мартином уже к этому привыкли. Едва подсев к столу, они сразу прониклись почтительностью. Они знали, что находятся в присутствии подлинного источника духовной силы. А я был здесь скорее как посторонний – чужак, которого вовлекли в действо, недоступное его пониманию.
А что больше всего меня поразило: Ида вовсе не играла и не пыталась исполнять какую-то роль. Она абсолютно искренне проверяла внутреннюю готовность Леви и каким-то образом соединяла эту готовность с духовной сущностью самого камня. Мне неловко это говорить, но создавалось впечатление, будто бы Ида совершала некое мистическое венчание между мальчиком и камнем. Еще ни разу я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке.
Мы сидели за столом в полном молчании, слушая, как поскрипывают над нами половицы под ногами Леви, которого Ида отправила наверх за сумкой. Притих даже Рубен. Мне кажется, в присутствии Иды он чувствовал себя точно так же, как перед дедушкой.
Довольно скоро Леви протопал по лестнице вниз, неся прямоугольную кожаную сумку. Волосы у него были сплошь в паутине. Похоже, за долгие годы он был единственным человеком, поднимавшимся на второй этаж.
Ида постучала пальцем по столу, и Леви опустил принесенную сумку рядом с камнем. Рубен тут же выпучил глаза.
– Khéya! – воскликнул он, тыча пальцем на бисерную вышивку на сумке.
Ида улыбнулась.
– Khéya! – подтвердила она.
Я понятия не имел, как все это связано с черепахами, но в этом предприятии куда ни кинь, повсюду возникала khéya.
– Открой ее, Леви, – велела Ида.
Осторожно, чуть ли не боязливо Леви развязал на сумке шнурки. Внутри оказались инструменты: старые напильники, несколько пильных дисков, маленькая баночка то ли с воском, то ли с какой-то густой смазкой, несколько отделанных бисером палочек и молитвенных мешочков, небольшая священная связка[96] из оленьей кожи.
– Им долго пришлось ждать, – сказала Ида.
У Леви задрожали руки. Не знаю уж, то ли от страха, то ли от радости, то ли от того и другого разом. Ида накрыла его ладони своими.
– Они ждали тебя. Раньше они принадлежали моему дедушке.
– Я сделаю čhaŋnúŋpa, – твердо сказал Леви. В его голосе зазвучала торжественность, которой я еще ни разу от него не слышал.
– Да. Ты сделаешь для дедушки čhaŋnúŋpa, – подтвердила Ида.
Остальные хранили молчание.
– Никто, кроме вас двоих, не должен к ним прикасаться, – указала на инструменты Ида, глядя прямо в глаза Леви. – Если что-то упадет на землю, Рубен может поднять и подать тебе. Но только Рубен. С этого момента никто не смеет прикасаться к инструментам, кроме тебя и Рубена, пока čhaŋnúŋpa не окажется у твоего дедушки в руках. Теперь забери их, – велела она. – Рубен может нести сумку.
И вновь Рубен энергично закивал.
Мы лишь сидели и провожали взглядом Леви с Рубеном, несущих сумку с инструментами и камень за дверь. Отстраненные наблюдатели древнего священного ритуала.
Как только мальчики вышли, Ида вмиг превратилась в прежнюю, жизнерадостную и непринужденную бабульку.
– Какие славные ребятки, – покивала она.
– Да, – еле слышно ответил Карл-Мартин.
Лилли задумчиво глядела сквозь дверной проем, как мальчики с камнем и инструментами идут к машине.
– Я просто очень их люблю, – произнесла она. В ее голосе не слышалось и тени печали.
Ида ласково коснулась ее руки.
– Ах, Лилли, милая моя подруга. Прояви терпение. Создатель все видит. Создатель все ведает.
Подтекст их разговора был настолько глубоким и личным, что мне неловко было его слышать.
– Пойдем, поможешь мне на кухне, – позвала Ида. – Прежде чем вы отправитесь домой, устроим праздничный обед.
Прокатываясь в кресле мимо меня, Ида приостановилась, взяла меня за руку и поглядела в глаза:
– А вы, мистер Дэнтон? Что вы об этом думаете?
Я не знал, что и ответить.
– Для меня большая честь здесь присутствовать, – сказал я. – Но я ничего не понимаю.
Она крепко пожала мне руку.
– Это нормально. Понимание придет – всему свое время. Иногда приходится просто подождать, пока все откроется.