С того самого момента, как мы подъехали к дому Стейнбахов, мальчиков как подменили. Как будто, в каком-то смысле, здесь у них тоже был дом.
Рубен исчез где-то вместе с Мистером Боунсом, бегая везде совершенно по-хозяйски. А с Леви как будто разом сошла натянутая формальность, которая, казалось, сопутствовала любому его общению с белыми людьми. Когда он протягивал Карлу-Мартину кусок «трубочного» камня, то едва сдерживал довольную улыбку.
Меня приводила в восхищение настоящая одержимость Леви своим возмужанием. Мы, мальчишки из Мичигана, просто и естественно вваливались во взрослую жизнь через разноску газет, через мужские журналы, через периодические переодевания в строгий и тесный костюм для свадеб, похорон и крупных семейных торжеств. Во всем остальном мы были предоставлены своему полудикому пацанскому существованию. Возмужание происходило с нами как-то само собой – это не было целью, которой кто-либо из нас старался достичь.
Но очевидно, для Леви это было нечто совершенно иное, и Карл-Мартин, похоже, это уяснил. Так что я отошел тихо в сторонку, с тем чтобы Стейнбах взял на себя инициативу в вопросе о каменной трубке.
Карл-Мартин мгновенно ухватился за предложение Лилли посоветоваться с Идой, а потому было решено, что утром мы все вместе отправимся к ней.
Остаток вечера мы провели в гостиной Стейнбахов за уютной дружеской беседой. Леви с Рубеном, с облегчением вновь почувствовав себя просто мальчишками, сидели на полу, играя с Мистером Боунсом. Пса забавляло лежать на боку и ловить зубами кусочки ветоши, которыми Леви и Рубен водили перед его мордой. Остальные пили чай из сассафраса[90] и делились историями из своей жизни.
Проговорили мы до глубокой ночи. Свежий ночной ветерок колыхал края занавесок, и мягкий свет мерцающих керосиновых ламп, что зажгла Лилли, придавал нашему общению бесценную доверительность и задушевность.
В конце концов ребятишки уснули прямо на полу, и Карл-Мартин бережно отнес их по очереди наверх и уложил в постель. Довольно скоро лампы догорели, разговор тоже угас. Поскольку мальчики заняли детскую спальню, меня на сей раз устроили на диване в гостиной. Но для меня это было скорее удовольствие, чем неудобство. После того как в последнюю ночь я всего несколько жалких часов беспокойно поспал на водительском кресле пикапа, уютно свернуться на диване под мягким пледом было несказанной радостью.
Уснул я быстро и легко под неумолчный стрекот цикад и крики зуйка, с мыслями о том, какие же славные люди, эти Стейнбахи, и как легко мы нашли с ними какое-то глубокое, не выразимое словами взаимопонимание. Бывает так, подумал я, что даже не подозреваешь, насколько стосковался по дружбе, пока не увидишь отражение этой тоски в чьих-то глазах.