У меня в голове не укладывалось то, что наблюдал я сейчас у себя на заднем сиденье.
Я оглядел их в зеркало заднего вида – мальчишки сидели ровненько, вытянув спины и болтая ногами, поскольку еще не доставали до пола. Я, понятно, сознавал, что именно у меня перед глазами. Вот только не мог уяснить почему. Сам я сбежал из дома в двенадцать. И если вам покажется, что тяжко приходится в бегах индейскому мальчишке в Южной Дакоте пятидесятых годов, то попытайтесь хотя бы представить, каково было чернокожему пацану в Сиу-Фоллсе в тысяча девятьсот тридцать пятом! Который и попрошайничает, и пробавляется работой чистильщика обуви, и приворовывает там и сям, и считает своим домом любое место, где можно прикорнуть на ночь незамеченным.
Эти ребятишки меня не боялись. Ни капельки. Вот только и не разговаривали со мной. Старший был явно обучен хорошим манерам. В какой-то степени был уже цивилизованным. Он держался настороже, внимательно за всем наблюдая. Приценивается ко мне, как сказал бы мой батяня. Младший экземпляр был совсем иного сорта. У того – что на уме было, то и на языке или в действии. К примеру, он все протягивал ко мне ручонку, трогал мои волосы и приговаривал:
– Tatanka. Tatanka.
– Делай то, что тебе нужно, парень, – сказал я ему. – Не торопись, исследуй все по-своему.
И он с неподдельным любопытством тянулся через сиденье пощупать мое лицо и волосы.
Видно было, что старшего это огорчает.
– Не бери в голову, – бросил я ему. – Твой братишка просто живет открыто, не пряча своих мыслей и чувств. И ничего плохого в этом нет. Даже в каком-то смысле необычно и занятно. В здешних краях народ ведь какой: встречают чернокожего – нацепляют дежурную улыбку и уходят в свою раковину. Поди разбери, что они там о тебе думают. А твой брат совсем иное дело. В нем нет ни капли притворства.
Младший меж тем потер мне ладошкой лицо, словно пытался стереть с него черноту, точно краску.
– Не-а, не выйдет, – усмехнулся я. – Таким уж меня сделал тот, кто наверху.
Он протянул вперед ручонку, опустив рядом с моим предплечьем, чтобы сопоставить цвет кожи. Мозг у него вокруг этого вопроса скакал и носился, точно луговая собачка.
Из старшего же по-прежнему не удавалось вытянуть ни слова. А разговорить-то мне как раз хотелось его. Младший вроде и болтал без умолку, но все его слова не складывались в единую картину. Какие-то дедушки, трубки, бабочки, грузовые поезда – но все эти концы ни к чему в целом не вели. И, сказать честно, малой явно был слегка с приветом. А вот у старшего несомненно имелось что рассказать.
Иногда лучший способ кого-то разговорить – это начать рассказывать о себе. Когда-то я сам был на месте этого старшего паренька, и если он действительно такой смышленый, как мне показалось, то не стоит хитростью вытягивать из него историю, надеясь чем-то зацепить его интерес. Сперва необходимо заполучить его доверие.
Из всего, что я знал в жизни, единственное способно было развеять подозрения – музыка. И потому я сразу же, без лишних слов и пояснений, грянул Ol’ Man River. Я как раз нынче утром эту песню исполнял, и голос у меня звучал что надо. Ох, как я разливался – у старенького «студебекера» от такой громкости, небось, дрожала крыша!
Старший мальчик никак на это не отреагировал. Он просто за мною наблюдал, причем наблюдал очень пристально. До этого он больше поглядывал в окошко, как переливается дорога по жаре. Теперь же он во все глаза смотрел на меня.
А младший мгновенно перестал тереть и щупать мне лицо с макушкой и уставился на меня так, будто я внезапно явился из открытого космоса. У него буквально отвисла челюсть, он встал на пол позади моего кресла и поднес голову очень близко к моей, будто пытаясь понять, откуда у меня исходят звуки. Закончив эту песню, я завел Swing Low, Sweet Chariot[70] – причем запел во всю силу своих легких. Голос у меня мощно вырывался из самых недр существа. Глаза у мальчонки вылупились так, что казалось, вот-вот соскочат с головы.
– Ну да, петь я начал, когда был примерно твоих лет, – сказал я, словно говоря сам с собою, словно размышляя вслух. Не хотелось, чтоб ребята решили, будто бы обязаны мне что-то отвечать. – Мне пришлось сбежать из дома. Мой батяня… Скажем, бутылку любил он больше, чем меня. А как выпьет – гонялся за мной с ремнем со здоровенной пряжкой. Мама сама велела мне бежать. Я пытался уговорить ее уйти вместе со мной. Но она рассудила, что ей будет лучше жить с мужчиной, у которого есть работа, нежели идти на улицу, пусть даже подчас придется терпеть взбучки.
Я посмотрел в зеркало. Оба мальчугана в упор глядели на меня. Похоже, я их все-таки пронял.
– Ну да, в бегах было несладко. И с едой-то как раз не самая беда. Народ кучу всего съестного после себя оставляет – знай только, где искать. Но вот с ночевками – это проблема. В погожие дни все замечательно, если не считать всяких насекомых. Главное – просто куда-то скрыться с глаз. Но вот когда погода портится – как сегодня, например, когда ветрище дует или дождь, – вот тогда приходится хорошо подумать, где и как переночевать.
Теперь мальчишки были все во внимании, это как пить дать. Снаружи в небе носились тучи пыли, ветер бил в машину, толкая ее из стороны в сторону. Дуло так сильно, что пришлось закрыть все окна.
– И думать об этом надо еще загодя, – продолжал я, – до того как солнце сядет. Или же останется просто забиться куда-нибудь в угол и сидеть там всю ночь, дрожа и плача. А еще надо все время перебираться с места на место. Черного пацаненка вроде меня тогдашнего белые не очень-то любят видеть рядом. Возможно, то же и с индейскими ребятами, коли им пришлось пуститься в бега.
– Мы ночевали у миссис Стейнбах, – выдал внезапно младший мальчик. Старший тут же стукнул его по коленке.
Я прикинулся, будто ничего не слышал.
– Ну а зимой, естественно, вообще все это не работает. Не можешь же ты торчать все время на улице – хоть какой ты будь выносливый! Кончится тем, что замерзнешь насмерть, как собака на обочине. Но мне всегда везло наткнуться на добрых людей. Когда находишь хороших людей, то можешь им довериться. Так что иногда стоит немного рискнуть.
Выражение лица у старшего мальчика постепенно менялось. Ему хорошо удавалось прятать свои мысли и чувства – но не настолько, чтобы я ничего не замечал. Теперь я счел за лучшее умолкнуть. Пусть у него в голове маленько все осядет.
Церковные тетушки в конце моего нынешнего выступления дали мне в дорогу сэндвичей. И им это приятно, и я всегда ценю такую заботу. Заработать доллар – хорошо, а сэкономить доллар – ничуть не хуже. Они завернули сэндвичи в вощеную бумагу, затем сложили в бумажный пакет. Я даже не заглядывал пока. Я всегда стараюсь распрощаться с максимальной благодарностью. В этих маленьких городках, ежели ты людям понравишься, для тебя сделают что угодно. Ну а если кому не понравился – что ж, значит, нужно поскорее уехать, пока ничего против тебя не замыслили.
– Вы, ребят, наверное, не слишком-то любите сэндвичи? – спросил я.
У младшего мальчугана вмиг расширились глаза.
Впереди я заметил небольшой спуск. Что-то вроде разрыва среди поля. Может, дренажная канава, или ручеек, или что-то в этом роде.
– Похоже, там, впереди, будет ручей, – сказал я. – Удачное местечко, чтоб расположиться отдохнуть. Там низинка, ветра нет.
Я переправил пакет старшему мальчику на заднее сиденье.
– Мне это церковные мамушки с собой дали. Предлагаю попробовать. Хоть узнаем, что у нас из еды.
Младший так бурно обрадовался, что чуть не свалился с сиденья.
Старший слегка развернул в пакете обертку. Ничего не сказал, но видно было, что содержимое его заинтересовало. Нетрудно было догадаться, что ребята давно уже ничего не ели.
Как оказалось, насчет ручейка я не ошибся. Был он совсем узенький, но рядом с ним имелся небольшой съезд с дороги, где можно было запарковаться, расположиться и поесть.
Небо стало проясняться. Ветер заметно ослабел, пыль поосела. Там и сям в разрывах туч проступила голубизна. В жизни не встречал такой чертовски коварной погоды! То гроза собирается, то ветрюга с пылью. Никогда не знаешь, чего ждать в следующую минуту. Единственное, что теперь можно сказать точно, – никакого дождя нынче не будет.
Когда мы спустились к ручейку, там оказалось покойно и уютно, точно в церкви. Ручей был неширокий – взрослый легко перешагнет, – но все равно бежал быстро и журчал, и птицы рядом щебетали, и ветки кустов и деревьев нависали над водой, пропуская солнечный свет и тонкими струйками, и широкими столбами. Одни букашки носились по воде, другие жужжали в воздухе. Мальчуган, что назвался Рубеном, увидел бабочек и стал носиться за ними как сумасшедший, широко раскрыв рот, будто бы надеясь, что какая-то бабочка туда влетит.
Из старшего – по имени Леви – все так же слова было не вытащить. Но чувствовалось, что он немного расслабился. Он уже не держал постоянно лицо вниз, хотя рот у него по-прежнему был на замке. Я даже вспомнил, что мне обычно говорила мама: самое вкусное блюдо готовить дольше всего. Так что я не собирался снимать крышку с этой кастрюльки, пока она не сочтет нужным соскочить сама.
Вот я и продолжал бродить по периферии:
– Прикиньте, у меня за лето где-то от шестидесяти до восьмидесяти выступлений. Пою старые добрые госпелы[71] в церквях, да в разных больших залах, да в домах престарелых. Я в эту кухню попал, еще когда был мальчишкой в бегах. «Сестра Латрисия и ее госпел-хор». Слыхали о таком?
Леви помотал головой. Ну, по крайней мере, он меня слушал.
– О да, спасибо мисс Латрисии! Она подобрала меня, отмыла, как могла навела глянец – и выставила перед публикой. Белым людям нравилось смотреть, как чернокожий пацаненок поет о Боге, стараясь из кожи вон. Когда мисс Латрисия преставилась, я просто продолжил ее дело. Только уже самостоятельно. «Брат Джеймс и его госпел-ревю». Так вот с тех пор и пою.
Я достал из кармана визитку и вручил мальчику:
– Вот, держи. Я это себе во всякую одежду по карманам распихал. Никогда не знаешь, где может пригодиться. То свои услуги предложить, то после выступления раздать. То просто выкрутиться из неприятной ситуации. Хотя не скажу, чтобы такое часто случалось. Конечно, люди с червоточиной повсюду попадаются. Народ порой с предубеждением относится к людям другого цвета кожи, но когда встречаешься с ними напрямую, лицом к лицу, оказывается, что сердце у них такое же размером, как и у тебя или меня.
Малец взял у меня карточку, очень церемонно ее приняв. Похоже, он еще в жизни не видел визитки.
– Ну что, не пора ли достать сэндвичи? – предложил я. – Глядишь, эти добрые женщины еще каких-нибудь вкусностей нам туда положили.
Малыш Рубен все это время то приседал, то высоко выпрыгивал, пытаясь поймать ртом бабочек. Но едва услышав, как зашуршал пакет, он примчался в один миг и плюхнулся рядом с нами на траву, усевшись в стойку, как щенок в ожидании косточки. Потом вынул из кармана черепашку, вырыл рядом с ручьем ямку и напустил туда воды. Когда черепашка принялась там плавать, Рубен торжествующе вскинул кулаки и заулыбался во весь рот. Казалось, вот-вот взорвется от радости. Пожалуй, никогда еще я не видел человека, который бы переполнялся счастьем от подобных пустяков.
Когда Леви уже раскладывал сэндвичи, я услышал приближающийся звук. Скрежещущий, низкий, явно от тяжело работающего мотора. Меня это не сильно обеспокоило: мы были не на чьей-то территории. Так, ручеек возле общественной дороги.
Довольно скоро на мост выехал старенький зеленый трактор John Deere. Лицо у сидящего в нем фермера было суровым и безрадостным, как и вся здешняя земля. Он вроде бы не представлял для нас угрозы, но и дружелюбия в его глазах не наблюдалось. Может, это и не его была собственность, но он точно знал, что и не наша.
Короче говоря, меня это встревожило. Индейцы в этих краях не самые, скажем, желанные путники, ну а чернокожий… До сих пор немало людей, которые считают, что тебя надо повесить на дереве, сколько бы ты ни убеждал себя, что те времена давно прошли.
– Приветствую! – махнул я ему рукой.
Фермер никак на это не ответил, лишь съехал с дороги к ручью, остановил трактор поблизости и, не заглушая двигатель, вытаращился на нас.
Я быстро про себя прикидывал, что делать дальше, но тут Леви меня просто сразил.
– Здравствуйте, сэр! – громко сказал он звонким мальчишеским голосом, выпрямившись во весь рост, чуть не по стойке смирно.
Я так и отпал! За все время, что прошло с его появления из зарослей кукурузы, он столько слов не говорил! Между тем пацан решительно подошел к трактору и протянул фермеру руку для пожатия:
– Меня зовут Леви. Это мой младший брат Рубен. А это – брат Джеймс. Мы все участники его «Госпел-ревю».
Мужик искоса поглядел на него – впрочем, не настолько подозрительно, как я смотрел на фермера. Пацан вручил ему мою помятую визитку и коленкой аккуратно подтолкнул вперед младшего брата. Ну а то, что произошло дальше… Это было нечто совершенно невероятное – но, клянусь Богом, я видел это собственными глазами!
Наклонившись к Рубену, Леви что-то зашептал ему на ухо. Малыш тут же подскочил с черепашкой в руках, выпрямился и начал громко петь Swing Low, Sweet Chariot – таким чистым и прекрасным голосом, какого я ни разу не слышал с тех пор, как в нежном возрасте попал к сестре Латрисии в ее госпел-хор.
Я хотел было присоединиться к песне, но рассудил, что лучше дать мальчишке самому допеть до конца – ну или докуда у него получится. Однако помощь ему и не понадобилась. Он все верно запомнил – слово в слово – и воспроизвел гимн в точности, как я, разве что звонким мальчишеским голосом.
Когда Рубен закончил, фермер несколько мгновений сидел словно опешив. Потом потянулся заглушить трактор, после чего еще долго изумленно покачивал головой и широко улыбался.
– Вот это да! – произнес он наконец. – Такое точно нечасто увидишь, разъезжая по полям.
Он еще немного посидел, посмеиваясь и качая головой, после чего завел свой трактор, махнул нам рукой и потарахтел наверх к дороге.
– Берегите себя, ребятки! – бросил он напоследок.
Леви остался стоять, застыв как статуя. А Рубен принялся высоко подпрыгивать и махать руками, будто пытался дать сигнал с необитаемого острова возникшему вдали кораблю.
– Мисс Ида велела махать всем белым людям, – объяснил малец. – А мне мисс Ида нравится.