Ночь выдалась тяжелой. Я никак не мог вытеснить из головы образ этого высоченного мужчины, замкнувшегося в своем душевном страдании, который едва ли не умоляет об оправдании и отпущении, в то время как вдалеке, над горизонтом, то и дело вспыхивают молнии и слышатся приглушенные раскаты грома, эхом разносящиеся по пустынным ночным прериям.
Еще труднее было заснуть в кровати, которая, как я теперь узнал, принадлежала его погибшему сыну. Теперь я понял, что за опустошенность я ощутил, оказавшись в доме Стейнбахов. Эта атмосфера безысходной печали пронизывала все вокруг, маскируясь под покой и порядок.
Оглядевшись в комнате, я увидел маленькие металлические самолетики на комоде, а на стене – вырезанные из журналов и пришпиленные кнопками фотографии птиц и зверей. Это походило на святилище, дверь которого закрыли в момент смерти, и все так и осталось там нетронутым – как воспоминание, чересчур болезненное, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.
Что же такое случилось? Что за ужасное, безжалостное событие разыгралось в этих стенах, оставив обоих Стейнбахов в ловушке воспоминаний, которые не принято озвучивать в этом огромном опустелом пространстве?
Я не скоро, с трудом заснул, чувствуя себя пристыженно из-за своего появления в этом доме. Стейнбахи вели закрытую, населенную призраками жизнь, и мне не следовало в нее вторгаться.
Когда наутро я поднялся с кровати, Стейнбах вовсю уже бодрствовал. Не представляю, как ему это удалось. У меня-то голова была тяжелой, а у него вообще должно было ломить. Однако у Карла-Мартина не наблюдалось ни малейших последствий нашей ночной попойки. Он был свежевыбрит, одет в чистую белую муслиновую рубашку с длинными рукавами и без воротника, застегнутую на пуговицы до самой шеи. Он сразу напомнил мне амишей[54] – я немало повстречал их конных повозок на проселках, пока колесил по стране.
Миссис Стейнбах стояла на крылечке за задней дверью, тихонько что-то напевая себе под нос и луща кукурузу. Новый день опять обещал быть жарким и без единого дождя.
Я не был уверен, сохранится ли с утра та дружеская открытость, что возникла между мной и Стейнбахом ночью. Или же после пьяной ночной исповеди наше утро будет сковано взаимной неловкостью. А потому решил соблюсти осторожность.
– С добрым утром, мистер Стейнбах.
Он повернулся ко мне с теплой улыбкой.
– Думаю, та бутылка виски должна была стереть между нами всякую формальность. Зови меня Карлом-Мартином. – И он протянул руку, словно желая скрепить пожатием нашу новообретенную дружескую близость.
– А ты меня – Адрианом. С ударением в конце. Или можно звать просто Дэнтоном.
Я еще вчера обратил внимание на его руки. Они были огромными – даже для человека его размеров. Это были руки работящего мужчины, с мозолями от тяжелого труда, – и все же гораздо более изящные, чем я привык видеть. Ладони работяг, что наблюдал я в свою бытность в Мичигане, являли собой скорее памятник пережитым испытаниям: сломанные или отсутствующие пальцы, здоровенные костяшки, шрамы, въевшаяся под ногти грязь. У Стейнбаха руки были совсем другими. Хотя они выглядели довольно крупными и сильными, от них исходило ощущение не столько мощи, сколько точности. Как у хирурга или у пианиста. Это было еще одно несоответствие в этом противоречивом человеке.
– Кофе, я так полагаю? – спросил он.
– Ты верно полагаешь, – улыбнулся я.
Из шкафчика рядом с плитой он достал две кружки. Я заметил, что в стороне там стояла кружечка поменьше. Я старался не додумывать слишком многого, но ее трудно было не увидеть. Карл-Мартин наполнил одну кружку из стоявшего на плите старого белого эмалированного кофейника и придвинул по столу ко мне поближе.
– Отличная вышла ночка, – сказал он, не проявляя ни малейшего смущения из-за того, как много он внезапно открыл мне о себе.
– Да, мне тоже понравилась, спасибо.
– Итак, ты хотел бы узнать побольше о тех индейских мальчуганах. Давай я только сперва закончу готовить завтрак, да и Лилли к нам присоединится.
Я как-то не привык видеть, чтобы фермер сам готовил еду. Обычно этим занимались женщины, которые брали на себя всю работу по дому.
Со знанием дела Карл-Мартин разбил о бортик сковороды одно за другим шесть яиц, причем пользуясь лишь одной рукой. Быстро их пожарил и выложил по два на каждую из трех тарелок, расставленных на столе вместе с ножами и вилками, а также остатками хлеба, который его жена пекла накануне.
Услышав звяканье тарелок и приборов, она пришла со двора и села за стол напротив меня.
Стейнбах налил и ей в кружку кофе.
– Благодарю, Карл-Мартин, – произнесла она.
Он в ответ кивнул и улыбнулся.
В их речи и вообще в их взаимоотношениях чувствовалась какая-то непривычная церемонность, граничащая с ритуальностью. Они одновременно приподняли кружки с кофе, словно в знак благословения. С некоторой робостью я сделал то же самое.
– Mitákuye oyás’iŋ[55], – сказала миссис Стейнбах. Затем, подняв взгляд на меня, добавила: – Спасибо, что согласились провести ночь в нашем доме, мистер Дэнтон.
– Это была честь для меня, – ответил я, непроизвольно приняв такой же официальный тон, чему сам немало удивился. – Прошу вас, если угодно, зовите меня Адриан. Или же просто Дэнтон. Было очень любезно с вашей стороны позволить мне остаться на ночлег.
– А вы можете звать меня Лилли.
Кружку она держала обеими руками, как ребенок – стакан молока. Каждый ее глоток был неторопливым и осознанным, окруженным аурой тихой бдительности. Все внимание женщины было сейчас приковано ко мне. Хотя она не глядела на меня в упор, чувствовалось, что из-за ободка кружки она следит за каждым моим действием: как я намазываю маслом хлеб, как ем глазунью, пью кофе. В ее взгляде не было ничего оценочного – лишь постоянная настороженность, какую можно порой заметить у официанта или у животного, пытающегося решить, то ли подойти к человеку, то ли лучше держаться поодаль.
– Расскажите побольше о себе, мистер Дэнтон, – попросила Лилли, предпочтя в обращении ко мне формальную сдержанность. – И о том, почему вы так заинтересованы в судьбе этих мальчиков.
Я уже более подробно рассказал о своей работе у Два-Пальца, о знакомстве с Ри и стариком-индейцем Одиноким Псом. Признался, что своей заботой о дедушке и привязанностью к матери эти мальчики что-то тронули в самой глубине моей души. Поведал, насколько потрясло меня то, как разбилась священная трубка, и то, какой злорадной и жестокой была реакция на это моего начальника.
– Вы видели, как разбилась čhaŋnúŋpa? – уточнила Лилли.
– Да.
– А мальчиков вы при этом видели? Как они отреагировали?
– Видел. Младший, похоже, был очень напуган. А старший внезапно посерьезнел – прямо будто весь похолодел, словно в этот момент что-то переменилось в его душе. Это было странно наблюдать. Как будто он вдруг перестал быть ребенком. Никогда еще подобного не видел.
Лилли с улыбкой кивнула.
Карл-Мартин молча следил за нашим разговором, сложив свои огромные ладони домиком над носом и ртом.
Поднявшись, Лилли вышла в другую комнату и вскоре вернулась, принеся раковину морского ушка и орлиное перо, достала из маленького кожаного мешочка, хранящегося на полке, щепотку шалфея[56]. Карл-Мартин оставался все так же молчалив и неподвижен. Жена его между тем насы́пала шалфей в ракушку, подпалила, обмахивая тлеющую траву пером, пока дым от нее не стал подниматься легкой струйкой, наполняя комнату характерным ароматом.
– Я хочу, чтобы все плохое отсюда ушло, – произнесла Лилли почти в той же сухой церемонной манере. – Чтобы, когда мы станем говорить о мальчиках, все плохое, что совершали вы с этим человеком по прозванию Два-Пальца, осталось у вас позади.
Она подхватила дым, сложив чашечкой ладони, и провела ими вокруг головы. Карл-Мартин проделал то же самое. Лилли снова пообмахивала пером тлеющий шалфей и указала рукой на меня. В точности как и хозяева, я пронес ладонями дым у себя вкруг головы.
Затем женщина произнесла несколько слов на родном языке и вышла из-за стола. Вернувшись, она взяла щепоть какой-то другой сушеной травы, положила ее в середину раковины и подпалила, обмахивая орлиным пером, так же как и прежде шалфей. Вокруг разлился гораздо более сладкий аромат. И снова они с Карлом-Мартином овеяли дымом свои головы и велели мне сделать так же.
– Вы должны мне пообещать, что вы с добрым сердцем пойдете на поиски и что вы будете делать только то, что действительно поможет мальчикам, – сказала Лилли тихим, но властным голосом.
– Обещаю, – ответил я. Будто брачную клятву произнес!
Отложив на стол перо, Лилли поместила ракушку между нами. Дымок от нее все так же поднимался тонкой извилистой струйкой, наполняя комнату сладким, навевающим дремоту запахом.
– Теперь я вам поведаю о мальчиках, – заговорила Лилли. – О Леви и о Рубене. Карл-Мартин наткнулся на них, когда братья шли по обочине дороги. Они у нас переночевали. Мы их накормили, отмыли, дали им одежду. Я убедилась, что они здоровы и с ними все в порядке. Так что можете передать их матери, что о них позаботились и они в безопасности. Это успокоит ее душу.
Произнесла она все это совершенно хладнокровно. Я мог лишь представить, какие она испытывала чувства, когда уложила этих маленьких индейских ребят в кровать своего умершего сына и по пути к двери окинула взглядом игрушечные самолетики на комоде и вырезанные картинки на стенах.
Услышанная от нее информация, конечно, успокаивала, но была явно недостаточной. Моей задачей было разыскать мальчиков, а не просто удовольствоваться обнадеживающей вестью. К тому же мне ее слова не говорили ничего о том, что с ними произошло дальше.
– Так и где они сейчас? – спросил я.
Лилли перевела взгляд на мужа.
– Расскажи ему ты, Карл-Мартин.
С того момента, как его жена начала говорить, Стейнбах хранил молчание.
– Мы проводили их в дальнейший путь, – произнес он.
Уверен, что потрясение, отразившееся на моем лице, было вполне осязаемым. Этим мальчишкам было всего одиннадцать и шесть! Такое бессердечие казалось совсем нехарактерным для этой заботливой, хотя и немного загадочной пары.
– Но почему? – спросил я, даже не пытаясь скрыть удивление. – И куда? Ведь они же совсем еще дети!
– Я принял такое решение, – объявил Карл-Мартин.
Лилли налила мне еще кофе. Едковатая сладость дыма от тлеющей травы по-прежнему витала в комнате.
– Вы сказали, что видели, как у него внутри все переменилось, – напомнила женщина. – Как будто он внезапно перестал быть ребенком.
– Да, это так.
– Это был зов čhaŋnúŋpa, – сказал Карл-Мартин, подхватывая мысль жены.
– Вы ведь знаете, что такое čhaŋnúŋpa, мистер Дэнтон? – добавила Лилли.
Я кивнул.
– Курительная трубка. Вроде той, что разбил Два-Пальца.
При мне это было первый раз, когда они оба активно включились в разговор, а не полагались всецело один на другого.
– Čhaŋnúŋpa – это не просто трубка, мистер Дэнтон, – взялась разъяснять Лилли. – Čhaŋnúŋpa – нечто живое. Творец дал нашему народу čhaŋnúŋpa, чтобы исцелять людей. И если у их дедушки разбилась čhaŋnúŋpa, это случилось для того, чтобы призвать кого-то к осознанию некой истины. Мы обсудили это с Карлом-Мартином. Мы убеждены, что дедушкина čhaŋnúŋpa призвала Леви. И мы уверены, это зов к возмужанию. Потому мы решили помочь ему совершить это путешествие.