Дом Стейнбахов я оставил, пребывая в глубоком смятении. В этих стенах столько всего происходило – там чувствовалось столько силы и столько любви – и в то же время столько ностальгии и горечи.
В нем повсюду жили призраки минувшего. Индейская женщина, отошедшая от традиций своего народа, воспитанник семинарии, отринувший стезю священника, и ребенок, чья смерть, которой здесь никто не поминал, словно кричала о своем немом присутствии из-за закрытой двери детской.
И что сильнее всего поразило меня в жизни этих людей, так это моральные устои, пронизывавшие каждое действие обоих. Начиная с того, что им потребовалось услышать от меня определенные слова, прежде чем пригласить в дом, заканчивая общей молитвой перед едой и их бессердечным, казалось бы, решением отправить мальчиков в дальний путь одних.
Причем больше всего вызывало недоумение именно их безответственное отношение к тому, чтобы отправить двоих детей в поход на две с половиной сотни километров по палящему солнцу и негостеприимной местности ради духовного поиска и возмужания, а также ради куска камня, которому приписывают священное значение.
Здесь в равной степени сошлись безжалостность и вера, причем для Стейнбахов, похоже, все это казалось нормальным. Я ничуть не сомневался в их вере в великое духовное значение путешествия, и все же у меня в голове не укладывалось, как эти душевные заботливые люди могли подвергнуть риску здоровье, а может быть, и жизнь двух мальчиков, совсем еще детей, проводив их в путь, полный неизвестности и всевозможных угроз.
Между тем мне пришлось напомнить себе, что Ри тоже отправила их подальше от дома – а уж она-то им не кто иная, как мать. Но она вынуждена была это сделать ради выживания сыновей. А Стейнбахи поступили так ради служения тому, что посчитали высшей целью. На мой же взгляд, их действия сводились к тому, что двух мальчиков, еще слишком маленьких, чтобы вообще где-то бывать без сопровождения взрослых, отправили под изнуряющий зной и пыльные бури с котомкой за плечами и наивной, но благородной мечтой.
Однако и этого оказалось недостаточно.
Стейнбах сообщил, что для начала они отправили мальчиков к некой Иде – индейской женщине, которую Лилли знает с самого детства и которая большей частью обособленно живет в нескольких километрах от них.
– Она хранит исконные обычаи, – сказала Лилли. – Мы поняли: именно она знает, что делать.
Как может человек, ни разу даже в глаза не видевший этих мальчиков, знать, как с ними поступить? Для меня это была загадка.
– Тебе непременно надо к ней наведаться, – подхватил Карл-Мартин. – Только будь настороже: она заболтает тебя до смерти.
Меня подмывало ответить ему, что индейцы ведь никогда не говорят два слова там, где можно обойтись одним, однако я уже давно усвоил: в твоих же интересах не вынуждать никого и ни в чем объясняться. Просто слушай внимательно, что говорят, оценивай как есть и поступай с этим так, как считаешь нужным. Это лучший способ сохранить с людьми согласие.
К дому Иды надо было ехать прямиком по той самой гравийке, что тянулась перед домом Стейнбахов. Ехал я не торопясь, питая надежду где-нибудь заметить мальчиков – или играющими в дренажной канаве, или рисующими что-то палочкой на земле. Однако удача мне не улыбнулась.
Ее дом одиноко стоял на небольшом возвышении метрах в четырехстах от дороги. С расстояния он напоминал нечто среднее между работами Эндрю Уайета и пейзажами Гранта Вуда[57]. Чувствовалось в нем что-то одинокое, отчаявшееся, отшельническое – и в то же время что-то буколическое и безмятежное. Несмотря на изолированность, в нем ощущался авторитет и крепкая рука, как будто этот дом принадлежал банкиру или процветающему землевладельцу, хотя определенно видал лучшие дни. С широкого парадного крыльца открывался обзор на окружающий сельский ландшафт – самое место, где зажиточный фермер мог бы сидеть и любоваться плодами своих трудов или трудов своих работников.
Когда я свернул с дороги к дому, Ида отдыхала на крыльце. С большим изумлением я разглядел, что сидит она в кресле-каталке. Ни Карл-Мартин, ни Лилли, говоря о ней, даже не обмолвились о ее ограниченных физических возможностях.
Это была явно невысокая и полная женщина. Моя мать назвала бы ее «пухляшкой». Как и на Лилли, на ней было домашнее платье из набивного ситца (очевидно, это была самая популярная одежда у здешних женщин) и мягкие розовые шлепанцы, которые условно можно было назвать любимыми тапочками. На ногах, сунутых в шлепанцы, были плотные шерстяные чулки, а ступни женщины едва доставали до подножки инвалидного кресла. Само кресло было простым, без малейших изысков и украшательств, как предмет, созданный для государственного учреждения.
Но даже несмотря на платье как у белой фермерши, коренное происхождение хозяйки четко определялось. Кожа у нее была оттенка лесного ореха, прямые белые волосы были зачесаны назад и удерживались узкой эластичной повязкой. Хотя, со слов Лилли, они с Идой и выросли вместе, создавалось впечатление, что эта женщина совсем другого поколения. Прошедшие годы явно дались ей нелегко – выглядела она как старуха.
Когда я подъехал ближе, Ида помахала мне рукой, не выразив ни удивления, ни какого-либо недоумения в связи с моим приездом. Словно я был ее давнишний друг, навещавший ее чуть ли не каждую неделю. Она взмахнула рукой, будто держа пальцами платочек, и издала доброжелательное «Добрый де-е-ень!» – вытягивая последнюю гласную так, словно кричала в каньон.
Меня всегда изумляли люди, у которых вроде бы есть все причины чувствовать себя одиноко и подавленно, но притом они наделены каким-то внутренним источником сил, делающих их самодостаточными и почти сверхъестественно жизнерадостными. Ида оказалась идеальным образцом таких людей. Улыбка ее была полна бодрости и искреннего веселья. Даже не успев выбраться из машины, я уже почувствовал себя желанным гостем.
– Доброе утро, мисс Ида, – поздоровался я. – Меня зовут Адриан Дэнтон. Меня к вам направили Лилли и Карл-Мартин.
Она чуть откатилась в своем кресле.
– Ух ты, – легко хохотнула она, – Лилли и Карл-Мартин! Готова поспорить, это как-то связано с теми мальчонками. Очень были милые ребятки, эти двое братиков.
То, что она обмолвилась о них в прошедшем времени, меня несколько озадачило.
– Заходите, присаживайтесь, – предложила Ида. – И мы обо всем с вами поговорим.
Она ловко развернула кресло и вкатила его в дом. Ее не волновали ни цели моего визита, ни возможные мотивы.
Я неуверенно прошел вслед за ней и остановился в дверях.
– Проходите, садитесь, – подбодрила меня Ида. – Вы идите в гостиную, а я сделаю нам кофе. Я варю чудесный кофе!
Я прошел в гостиную и опустился в большущее кресло, располагавшееся в одном из углов комнаты. Стоило мне сесть, как из его обивки взметнулось целое облако пыли. Она зависла в воздухе, пропуская сквозь себя поток дневного света, что лился из двух высоких окон, занимавших бо́льшую часть восточной стены дома.
В противоположность дому Лилли, жилище Иды было полно индейских поделок и сувениров. Там имелись, например, расшитые бисером мокасины, соседствовавшие на полках с вырезанными из красного камня быком, медведем, орлиными головами. Одну из стен сплошь закрывало лоскутное индейское одеяло со звездой[58]. С потолка тут и там свисали разного вида «ловцы снов».
Но, возможно, самым любопытным и притом совершенно необъяснимым предметом в этой комнате было стоявшее посередине перевернутое деревянное корыто. В нем имелось четыре отверстия, очень напоминавшие мультяшные мышиные норки. Я решил, что это некий ударный инструмент или что-то в этом роде, помогающее женщине справляться с ее физическими ограничениями.
– Ах, вот что вас озадачило! – легко рассмеялась хозяйка, вкатившись в гостиную с подносом, на котором стояли две белые кружки с кофе. – Я вам расскажу об этом, когда мы немножко угостимся.
Она протянула мне печенье, которое доставила к столу вместе с кофе.
– Вот. Пробуйте.
Печенье оказалось кисло-сладкое и плотное, почти как пеммикан. А на вкус напоминало кукурузную лепешку с ягодами.
– Пробовали вы когда-нибудь столь же вкусное печенье? – спросила Ида.
– Ни разу с тех пор, как уехал из родительского дома, – улыбнулся я. – Сразу вспоминается мама, она тоже любила делать печенье.
– Это wagmíza-wasná, – сообщила женщина. – По рецепту моей бабушки. Я лишь слегка его подправила.
Она тоже взяла печенину, надкусила край.
– Так и откуда вы знакомы с моей Лилли?
– Да я, на самом деле, не знаком, – замялся я. – Я просто…
– Ах, эта Лилли! – со смехом прервала меня Ида. Ей определенно хотелось больше говорить, нежели слушать. – Лилли всегда была такой упрямой!
Она подкатила ко мне кресло чуточку ближе.
– Знаете, ей вообще бесполезно что-то говорить! Уж и ее мама, и я сколько повторяли ей, чтобы она не выходила за этого парня, за Стейнбаха. Нам казалось, он слишком уж глубокий христианин. Но она и слушать нас не стала! Все равно взяла да за него и вышла. Вообще-то, он оказался хорошим человеком, этот Стейнбах. Действительно хорошим и достойным. Но мы-то понимали, что ей придется жить с ним в христианских традициях, как белой фермерше. И нам казалось, что ей не пойдет это на пользу.
– Вы, похоже, очень хорошо ее знаете? – спросил я.
– Ой, она же моя самая давняя подруга! Хотя теперь я уже редко ее вижу. Они с Карлом-Мартином живут достаточно уединенно, особенно с тех пор, как не стало Джозефа. Карл-Мартин заезжает ко мне раз в неделю помочь кое с чем по хозяйству. А Лилли все время сидит дома. Я бы очень хотела, чтоб она ко мне приехала, но, как мне кажется, на душе у нее еще слишком тяжело.
Ида попыталась было откусить от печенья побольше, но смогла скорее лишь потеребить его губами. Очевидно, зубов у женщины осталось немного.
– Я к ним ездила помочь после смерти сынишки, – продолжала она. – Они его похоронили по-христиански, но Лилли хотела, чтобы что-то было и по нашим индейским обычаям. Когда кто-то уходит, людям хочется держаться за руки с себе подобными. Лилли желала, чтобы прозвучали молитвы и на нашем древнем языке. А я эти молитвы знаю.
Теперь я точно понял, что Стейнбах не шутил: Ида готова была заболтать меня вусмерть. Впрочем, печенье у нее действительно было очень вкусным, да и сама она оказалась восхитительной. Ее доброе сморщенное лицо напоминало мне кукол с головами из сушеных яблок, что мастерили нам когда-то в Мичигане бабушки. А потому я решил просто откинуться на спинку кресла и дать ей вволю порастекаться мыслями. Рано или поздно мы все равно дойдем до мальчиков, которых я ищу, а мне заодно, глядишь, удастся побольше узнать о Стейнбахах и об их жизни.
Между тем я уже еле поспевал за убегающими мыслями Иды.
– Мы с Лилли познакомились, когда она была совсем малявкой. Лет, может, семь или восемь. Я была намного ее старше. И уже засматривалась на юношей. Мы жили тогда в городе. И вот однажды я увидела ее. Она ехала по улице на велосипеде. У нее были такие кисточки на руле – вроде тех молитвенных узелков, что обычно делала моя бабушка. Насупившись, она изо всех сил крутила педали, но далеко уехать у нее не получалось. И от ее вида я расхохоталась. Она ведь по-прежнему делает эту насупленную мину!
Они тогда только переехали в наш город. А городок был маленький, всего двести-триста жителей – в основном немцы, шведы да еще люди из тех мест, о которых я и в жизни не слыхала. Так что мы, дети, все друг друга знали. Трудно было не заметить, когда появлялся кто-то новенький. Особенно с такой же коричневой кожей, как у меня. Нас вообще там было раз-два и обчелся. И держались мы большей частью в стороне.
У меня была тогда подружка, ее звали Марина. Она жила далеко за чертой города. Никто ее не любил. Ребята ее побаивались. Она очень странно одевалась. Думаю, это было связано с какой-то религией. Поговаривали, отец у нее скверный человек. Меня же – как индейскую девочку – тоже не любили. Это нас с ней и сдружило. Когда к нам в городок переехала Лилли, я сказала Марине: «В городе появилась новая девочка. Правда, она еще маленькая. Может, нам стоит первыми пойти с ней подружиться? Она из индейцев, как и я. Не думаю, что другие ребята захотят с ней водиться». Марина сказала, это хорошая идея. Тогда я предложила – встречусь с той девочкой и узнаю, можно ли с ней подружиться. А потом мы увидимся с Мариной и подружимся уже втроем. Это вроде был хороший план. Я ведь не могла знать, захочет ли Лилли стать моей подругой. Одно то, что мы с ней индейские девочки, еще не означало, что мы друг другу придемся по душе. Это лишь давало нам возможность друг друга заметить. К тому же она лакота, а я дакота. А лакота намного более дикие, необузданные. Так мне, во всяком случае, представляется. Все же мы втроем смогли стать хорошими подругами – Лилли, я и Марина. Но потом Марина умерла. Подхватила грипп. Доктора не успели добраться к ней вовремя. Так мы и остались потом дружить вдвоем, Лилли и я. Две индейские девчонки. Так замечательно, что у меня появилась подруга тоже из индейцев, пусть даже мы и были разными.
– Как все же ваша семья здесь оказалась? – спросил я. – Ведь это большей частью город белых.
– Моя семья живет здесь уже очень долго. Мы происходим из народов янктонаи и санти. Мы из местечка Čhaŋšáyapi в Миннесоте. Сюда мы переехали после бойни, устроенной генералом Сибли около сотни лет назад[59]. Вам знакомо название Čhaŋšáyapi?
– Нет. Ни разу даже не слышал.
– Это там, где деревья с обагренными стволами[60]. Белые люди называют это место Редвуд-Фоллз. Мы вовсе не по своему желанию сюда перебрались. Мы уехали после публичной казни, когда повесили всех тех индейцев. Президент Линкольн – вот кто это сделал. Многих из приговоренных к смерти он, конечно, спас. Хотя мог бы спасти и больше[61]. Но у него была эта ужасная Гражданская война[62]. Разве было у него время думать еще и об индейцах!
У Иды однозначно язык был без костей. Она тараторила и тараторила, изредка прерываясь лишь затем, чтобы пожевать печенье или проверить, не пора ли подлить мне еще кофе. Я бы ни за что не сумел ее остановить – впрочем, у меня и не было такого желания. Я просто слушал и кивал, надеясь, что так или иначе она дойдет до вопроса о мальчиках.
– Это были горькие, скорбные времена. Вот что рассказывала мне о тех годах моя Uŋčí. Мы любили свои земли, наши Čhaŋšáyapi, что на южном берегу реки Миннесоты. Там была наша родина, наш дом. Правительство обещало, что мы сможем там остаться, если продадим им свои земли. Нам не хотелось этого делать, но народу нужно было как-то жить. Нам обещали деньги, чтобы мы могли прокормиться. Вот только наши деньги передали правительственным агентам, которые не стали нам ничего отдавать. Разве вы этого не знаете?
– Нет, – ответил я, хотя и имел некое смутное представление о тех событиях.
– Uŋčí говорила, были очень тяжелые времена. На полях был недород, от засухи ничего не росло. Люди голодали. Женщины ползали по земле, ища хотя бы зернышко, чтобы покормить малых деток. И нашлись юноши, которые исполнились гнева. Они не могли смотреть, как умирают от голода их младшие братья и сестры. Не могли видеть, как скрючивает стариков, слабеющих от бескормицы. Они возмутились, сказав, что мы попрошайничаем, как собаки. И убили нескольких белых фермеров. Для большинства наших людей это явилось большим огорчением. Мы давно жили бок о бок с белыми людьми. Мы с ними дружили. Это правительство так скверно с нами обращалось – но не обычные люди.
– Так это всегда и бывает, – вставил я.
– Многих тех юнцов, – продолжала Ида, даже не обратив внимания на мой комментарий, – просто тянуло в битву. О, им так хотелось почувствовать себя настоящими воинами! Они сказали: мы могли бы прогнать с наших земель белых фермеров, потому что все молодые белые ушли на Гражданскую войну. Сказали, что сейчас самое время это сделать. А еще – что наши вожди стали трусливыми.
Она горестно покачала головой, уставясь в пол, как будто вороша тяжелое, болезненное воспоминание.
– Юные головы не раздумывают о войне. Они лишь мечтают стать героями. Это вот женщины переживают о войне. Это они думают о побоищах, о крови. Думают о своих детях, о стариках. Иногда я даже жалею, что не женщины руководят миром.
– Да, это было бы лучше, – согласился я.
– Правительство послало своих солдат. Видимо, не все ушли на Гражданскую войну. У них было много разных ружей. И случилось большое побоище. Пролилось море крови – и нашего народа, и белых людей. Наши мужчины отослали нас прочь. Велели нам идти на равнины, к западу от лесистых земель, где мы жили испокон веков. Сказали, что ежели белые солдаты возьмутся нас преследовать, то нам надо идти и идти в сторону заката. Что нас не станут теснить до самой зимы. Что зимой белые воины не любят сражаться.
Она заглянула в мою кружку:
– Еще кофе?
– Нет, спасибо. Лучше расскажите, что было дальше.
Улыбнувшись, Ида мягко похлопала меня по руке:
– С удовольствием расскажу. Вы славный малый.
И она продолжила рассказ:
– Многие семьи остались. И их посадили за решетку. Их увезли в тюрьму на форт Снеллинг, туда, где сливаются две реки. Многие мои родичи там умерли. Я до сих пор возношу за них молитвы.
Тогда и случилось это многолюдное повешение. Наших мужчин солдатам удалось переловить. Правительство приказало построить огромную платформу, и на нее вывели приговоренных. Накинули им на шеи веревки. А белые люди пришли на это посмотреть. Зрителей собралось очень много. Наши мужчины держались храбро. Uŋčí рассказывала: когда им надели на шею веревки, они стали громко петь свою предсмертную песню. Они ушли в мир духов с достоинством и отвагой.
А еще Uŋčí сказала: белые люди, видя их смерть, радовались и улюлюкали. Когда я услышала об этом, я никак не хотела больше знаться с белыми людьми. Я сказала, что буду держаться от них подальше, хотя мы и жили теперь с ними бок о бок. Если люди радуются при виде того, как другие умирают, значит, у них злой дух.
Вот почему в детстве я держалась от всех в стороне, делая исключение лишь для Марины, ну а потом, когда мы познакомились, то и для Лилли. Я любила играть со своими куклами. И с удовольствием бывала одна. Но Лилли оказалась совсем не такая, как я. Ей хотелось знать всё и обо всем. И ей неважно было, относится ли это к жизни белых людей или к нашему народу. Ей просто хотелось все знать. – Ида улыбнулась. – Ох, а еще ей так хотелось, чтобы у нее появился возлюбленный! Когда Лилли узнала, что я поступаю в индейскую школу, она тоже захотела туда пойти. Дескать, может, там ей удастся повстречать парня. Я пыталась ей втолковать, что в индейской школе ей не понравится. Что там приходится жить постоянно. И что там плохо обращаются с детьми. Что там часто бьют и насильно учат христианству.
– А почему же вы сами туда пошли? – спросил я.
– У меня умер папа, и нам нечего было есть. Мои Uŋčí и Uŋkáŋna жили довольно далеко от города. Я бы и рада была жить у них, но их дом находился слишком далеко. Зимой я бы от них никак не смогла добраться до города, а мама говорила, что я должна учиться в школе. Я сказала, что буду ходить только в ту школу, где учатся индейские ребята. Я росла той еще упрямицей! – рассмеялась Ида и хлопнула в ладоши. – Потому-то мама и отправила меня в индейскую школу-интернат. Велела мне пропускать мимо ушей все их христианские наставления и обязательно говорить ей, если вдруг меня побьют. А индейские мудрости, сказала она, я смогу усвоить летом у Uŋčí и Uŋkáŋna.
К этому моменту я уже уяснил, что слова Uŋčí и Uŋkáŋna означают «бабушка» и «дедушка». Меня подмывало, конечно, свернуть наш разговор к Леви и Рубену, но Ида с таким удовольствием рассказывала мне о себе, что не хотелось ее прерывать.
– Мои Uŋčí с Uŋkáŋna жили в этом самом доме. Uŋkáŋna купил его на те деньги, что выручил от разведения коров. Он говорил, что у него особый дар растить рогатый скот. Что его наделил этим даром Создатель, дабы он мог заботиться о своей семье. Для индейца он был очень богатым человеком. Он любил повторять, что лучший способ остаться индейцем в мире белых людей – это сделаться богатым, как белый человек. Лишь тогда тебя оставят в покое. Вот почему он и купил этот дом.
В детстве я часто тут бывала. Иногда я сбегала из интерната и скрывалась здесь. У моих Uŋčí и Uŋkáŋna был земляной погреб, и я там пряталась, когда за мной приезжали агенты. Ни разу не смогли меня найти!
Вот почему я так обрадовалась, когда к моему дому пришли Леви и Рубен. Они бежали от интерната – в точности как я когда-то. И я решила сделать то, что когда-то делали Uŋčí и Uŋkáŋna. Спрятать их от агентов, что их разыскивают.
Вот он и настал – мой шанс!
– Расскажите мне об этих мальчиках, – попросил я. – Они еще здесь?
– О нет, – ответила Ида. – Создатель направил их в важный путь. Пойдемте. Я кое-что вам покажу.
Подъехав в кресле ко мне ближе, хозяйка ухватила меня за запястье.
– Но сначала вам надо сходить к придорожной канаве и принести оттуда черепашку. Совсем не большую. Я хочу кое-что вам показать.
Если раньше я полагал, что Стейнбахи странные люди, то Ида оказалась исключительно непостижимой особой. Но тем не менее она наконец-то заикнулась о мальчиках, а потому я сделал, что она велела.
Когда я вернулся, Ида уже сидела возле перевернутого корыта.
– Поймали черепашку?
Я поднял повыше маленькую иловую черепаху размером где-то с мой кулак. Голова и лапы ее были втянуты под панцирь.
– Дайте-ка взгляну.
Взяв черепашку обеими руками, женщина поднесла ее к лицу и тихонько что-то ей сказала.
– А теперь, прежде чем мы продолжим, – обратилась уже ко мне Ида, – вы мне скажете, почему вас интересуют эти ребятишки.
Я обрадовался, что наконец представилась возможность все ей объяснить. Рассказал Иде и про свою недавнюю работу, и про Два-Пальца, и про то, какая внезапная перемена произошла в моей душе. Объяснил, что мать Леви и Рубена попросила меня их разыскать и что Лилли посоветовала поговорить об этом с ней, с Идой.
Женщина кивнула, вытянув губы трубочкой.
– Если Лилли отправляет вас ко мне, я помогу. Она мне словно младшая сестра. – Тут она носком тапка легонько пнула большую посудину. – А теперь возьмите khéya и посадите под корыто.
– Khéya? – не понял я.
Ида откинулась на спинку каталки и рассмеялась.
– Черепаху. Я вижу, вы пока не выучили нашего индейского языка.
– Не-а. Работаю пока что над английским.
Тепло улыбнувшись, она похлопала меня по руке.
Я приподнял край корыта и просунул черепашку под него.
– А теперь скажите: через какую дырку выйдет черепашка? – спросила Ида.
Все это напоминало какую-то странную салонную забаву.
– Не представляю.
– Ну же, попробуйте угадать. Просто скажите догадку. – Она хлопнула меня по руке и хохотнула: – Ой, ну что вы! Это же всего лишь игра!
Я указал на отверстие, ведущее в сторону кухни.
– А теперь постучите по корыту.
Я несколько раз стукнул по нему кулаком. Через несколько секунд черепашка выползла через отверстие, противоположное тому, что я назвал.
Рассмеявшись, Ида хлопнула в ладоши.
– Попробуйте еще раз.
Я снова положил черепашку под корыто и постучал.
– Через какой выход? – спросила Ида.
На сей раз я указал то отверстие, через которое черепаха вылезла в прошлый раз. Спустя несколько секунд рептилия выбралась через совсем другую дырку.
– Похоже, я не слишком-то силен в этой игре.
Я никак не мог понять, зачем Ида все это со мной проделывает. Быть может, это была какая-то индейская игра на удачу, а может, женщина просто немного помешалась, живя тут слишком долго в одиночку.
– А вот маленький Рубен проделал это семь раз, – сообщила Ида. – И все время говорил правильно. Khéya раз за разом выбиралась вот отсюда. – Она указала на выход на восточную сторону.
– Умеет мальчонка угадывать, – усмехнулся я.
– Нет, – возразила Ида, – он вовсе не угадывал. Khéya ему это сообщала.
Она подкатила кресло ко мне вплотную. И ее тон внезапно сделался очень серьезным:
– Мистер Дэнтон. Наш народ совсем не такой, как ваш. За всем, что вам нужно, вы обращаетесь к небу. К своему богу, к ангелам. А мы глядим в землю. Она – мать всего сущего. Всех животных, всех людей. Всего вообще. У нас у всех одна мать. И некоторые из нашего народа хранят эту связь, тянущуюся с тех давних пор, когда все было едино. Они способны говорить с любым созданием, потому что помнят то, откуда все произошло. Малыш Рубен – как раз из таких людей. Он может разговаривать с khéya. И khéya может с ним говорить. Она сама ему подсказывала, откуда выйдет.