Увидев, что Карл-Мартин вместе с Леви возвращаются от амбара, я сперва даже испугалась. Они довольно улыбались. У Карла-Мартина я не видела улыбки с тех самых пор, как умер Джозеф. А теперь он снова сиял. Равно как и Леви. Они шли вплотную друг к другу. Оба уставшие и потные. На Леви я заметила перчатки Джозефа.
Бросив свое занятие, я вышла на крыльцо их встретить.
– Этот парнишка – настоящий труженик, – сказал Карл-Мартин, приобнимая Леви за плечи. – Вместе мы половину сена перетаскали.
Я велела Леви взять с собой Рубена и Мистера Боунса и принести с колонки воды. Мне не терпелось узнать, что у моего мужа на уме.
– Карл-Мартин, не думаешь же ты оставить этих мальчиков у нас?
Он взял мои руки в ладони.
– Нет, – покачал он головой. – Оттого что рядом оказался этот мальчик, мне сделалось намного легче на душе, и, видит Бог, будь моя воля – я бы оставил его у нас. Но я не настолько безрассуден. В этом доме живет тень умершего. Даже если мы удержим Леви – он постоянно будет жить бок о бок с этой тенью.
– Я рада слышать это от тебя.
Он мягко пожал мои пальцы.
– Мы с тобой, Лилли, по-разному употребляем одни и те же слова. Но видим все одинаково. Даже будь у меня возможность оставить с нами Леви, я не стал бы этого делать. Наш Джозеф не смог жить между двумя мирами. И я ни за что не стал бы заставлять другого мальчика жить с раздвоенной душой просто для того, чтобы заполнить пустоту в моем сердце.
Я счастлива была услышать такие речи. Но в то же время мне было больно, что он припомнил Джозефа. Это заставило меня снова мысленно вернуться к его кончине.
Карл-Мартин заметил, что я расстроилась.
– Прости, – сказал он. – Я знаю, что не должен говорить при тебе о смерти Джозефа. И помню, что даже не следует произносить при тебе его имя. Ты считаешь, что если не называть его имя, то он исчезнет наконец из твоей жизни. Но мне кажется, ты ошибаешься. Твое умалчивание лишь создает у тебя в сердце закрытый ковчег. Алтарь, до которого никому больше не добраться.
– Я мать, – ответила я, – и я иначе не могу.
– А еще ты лакота. И ты не отпускаешь прошлое.
Мы уже много раз проходили с ним по этой дороге. Для лакота прошлое остается живым навсегда, и оно живее, чем для любого из wašíču. Если мы и не говорим о нем, то лишь потому, что не хотим, чтобы оно стало более живым, чем уже есть. Мы не умеем торопиться в будущее, как это делают wašíču, вечно ища чего-то нового, чего-то лучшего для себя. Мы чтим прошлое и несем его с собой. И я нисколько в этом не раскаиваюсь. Это мой, лакотский, способ молиться. Я молюсь в тишине своего сердца.
Мне было бы что возразить Карлу-Мартину, однако он мой муж. И когда мы с ним идем раздельными тропами, я всегда позволяю его речам опережать мои.
– Если ты не собираешься их тут оставить, то что тогда нам с ними делать? – спросила я. – Их повсюду разыскивают люди от интерната. А их мать наверняка извелась тревогой.
В глазах у Карла-Мартина промелькнуло что-то непонятное.
– Я весь день сегодня наблюдал за Леви. Он смышленый парень, схватывает все на лету. А еще он сильный и выносливый.
– К чему ты это говоришь?
– Помнишь, у нас в интернате был старый индеец лакота, который говорил, что молодому мужчине из племени лакота не следует рассчитывать дожить до старости? Что ему положено умереть на поле битвы, сражаясь за свой народ?
– Тот старик был сумасшедшим. Да и те дни давно остались в прошлом. В твоих словах, Карл-Мартин, нет никакого смысла.
– Нет, смысл есть. Я много об этом думал. Дни-то те, может, и прошли, но сердце лакота никуда не делось. Во всяком случае, такого не должно было случиться. И тот старик-индеец был вовсе не сумасшедшим – просто он рассуждал так, как принято у лакота, указывая на что-то одно, чтобы научить чему-то другому. Он говорил о том, что, если хочешь стать настоящим мужчиной лакота, ты должен сам желать рисковать своей жизнью ради своих людей.
– Ты по-прежнему ходишь вокруг да около, Карл-Мартин.
– Поля сражений бывают разными, Лилли. Леви сегодня трудился от души. Он хочет стать настоящим мужчиной. Я мог бы удержать его здесь, показать ему, как стать мужчиной в нашем понимании: трудолюбивым фермером с полезными хозяйственными навыками. Он мог бы стать тем мужчиной, каким мы мечтали однажды увидеть Джозефа. И если бы я мог изменить мир так, чтобы это получилось, я бы это сделал. Но это не в моих силах. Леви необходимо стать таким мужчиной, как это принято у лакота. Ему необходимо отыскать свой, лакотский, стержень.
– Это прекрасные слова, Карл-Мартин. Но они все равно ни к чему не ведут.
Карл-Мартин выдержал долгую паузу, как он всегда делал, собираясь изречь что-то очень важное.
– Он хочет отправиться к карьеру Inyan Sa K’api, Лилли. Это в Миннесоте, там добывают «трубочный камень». Он намерен добыть для дедушки камень для новой трубки. И собирается идти туда один, взяв с собою только брата.
Я не могла воспринимать эти слова иначе, чем ушами матери.
– Карл-Мартин, да ведь это место отсюда во многих днях пути! Крошка Рубен совсем еще малыш. Ему необходима защита. И ему вовсе не нужно таких приключений! Да и Леви-то всего одиннадцать. Он ведь тоже еще совсем дитя.
Лицо у Карла-Мартина сделалось суровым.
– Наш путь начертан нам Творцом. И мы должны идти по нему так, как нам указано.
Я не люблю, когда Карл-Мартин начинает таким вот образом рассуждать. Как будто он пытается изображать из себя индейца, будто норовит что-то переиначить, перехитрить мой слух.
– Я не слышу в твоих речах силы, Карл-Мартин. Я слышу лишь бессердечие.
– Я не говорю, что это будет просто. – Его голос звучал непреклонно. – И мне самому нелегко об этом говорить. Но я должен это сказать.
Я услышала, как возвращаются с колонки мальчики. В ведерке у них плескалась вода. Рубен с Леви смеялись. Мистер Боунс то и дело гавкал. Видно было, как он бегает кругами возле детей. Они во что-то играли втроем. Наш дом наконец наполнялся жизнью.
Рубен распахнул перед братом сетчатую дверь. Ведро было наполнено до краев, и Леви нес его двумя руками. Было очевидно, что ему это стоит огромных усилий.
– Я принес полное, – сообщил он, сделавшись как будто даже выше от гордости. – А Рубен мне помогал.
Рубен изобразил на лице широкую улыбку и сжал кулаки.
– Я помог добывать воду.
Карл-Мартин дал мальчикам самим донести ведро до места. Затем опустился рядом с ними на колено, чтобы их глаза оказались вровень.
– Вы сделали очень важное дело, – похвалил он. – Спасибо вам за помощь. – И протянул ладонь для рукопожатия.
Леви взял его за руку. Похоже, он был удивлен, услышав, как белый человек его благодарит. Рубен же подбежал ко мне и обхватил меня за колени.
Карл-Мартин немного задержал руку Леви в своей ладони.
– А теперь иди умойся. Бери из той воды, что вы только что принесли. Теперь ее у нас вдоволь.
Широко улыбнувшись, Леви взял за руку брата. Он все так же был в одежде Джозефа.
– А мы с тобой поговорим обо всем вечером, – повернулся ко мне Карл-Мартин. – Когда мальчики лягут спать. Пока же пусть все остается как есть.
На протяжении всего ужина мой дух не находил покоя. Они же совсем маленькие! Одиннадцать лет – еще не мужчина. И даже не взрослеющий юнец. Я понимала, что люди из интерната будут их везде искать. И нехорошо было отправлять мальчиков в дальний путь – но так же неправильно и удерживать здесь. Я совершенно не представляла, что делать.
Когда братья отправились в постель, Карл-Мартин сел возле меня. От него исходила доброта и спокойствие.
– Лилли, я по-своему побеседовал об этом со Всевышним. Эти мальчишки посланы нам велением свыше. Точно так же, как у нас забрали Джозефа. Я верю, что Господь дает нам второй шанс.
– Нет, Карл-Мартин, – возразила я, – мне кажется, сейчас в тебе говорит чувство вины. Дело тут вовсе не в нас с тобой. Дело в самих детях. И они посланы сюда не для того, чтобы залечить твою рану.
Он отошел к окну и уставился в ночь, повернувшись ко мне спиной. Я видела, как в стекле отражается его лицо. Прямо над его плечом в небе всходила луна. Совершенно круглая и далекая.
– С тех пор как мы потеряли Джозефа, я каждый день проживал с болью, – сказал Карл-Мартин. – Я не могу с этим прожить всю свою жизнь.
– И что ты тогда сделаешь? Закончишь свою жизнь, как это сделал Джозеф?
Мне тяжело было это произнести. И я боялась услышать его ответ. Но он говорил сейчас со мной искренне, с открытым сердцем. Он никогда не говорил со мной от сердца. Я должна была знать, что у него на душе.
– Нет, я не собираюсь кончать с жизнью. Но я сделаю то, что должен, чтобы прекратить эту боль.
Мы проговорили до глубокой ночи, пока луна на небе не сделалась маленькой, повиснув высоко в небе.
Мне никогда не удавалось переспорить Карла-Мартина. Он высказывал то, во что уже верил. А уверовав – твердо стоял на своем. Никакие слова не в силах были изменить его дух.
Он решил отправить мальчиков в путь, как того и хотел Леви. Я же стремилась удержать ребят, найти их родной дом. Он видел это глазами мужчины. Я – глазами матери.
– Они еще слишком малы, – уверяла я. – Да и время сейчас опасное. В этом году ужасные пыльные бури. И к тому же сезон пожаров. Днем жара неимоверная, а по ночам сильные ветра. И в воздухе зреет что-то нехорошее. Когда это нагрянет, они будут одни и начнут плакать. Они будут искать мать, а не стремиться стать мужчинами. Уверена, ты ошибаешься, решив так поступить.
– В любом решении есть хорошая и плохая сторона, – возразил Карл-Мартин. – Одному Создателю известно, на верный ли мы ступили путь. Ты – мать. И ты жаждешь обеспечить им защиту. А я – отец. И отец желает сыновьям отваги.
– Ты рассуждаешь сейчас совсем как индеец.
– Это свойственно не только индейскому народу. Когда мальчик Иисус оторвался от своей семьи, ему было всего двенадцать. Родители нашли его в храме, ведущим мудрые беседы с книжниками. Он сказал, что должен нести дело отца – имея в виду вовсе не земного своего отца. Так и этим мальчикам настала пора продолжить дело отца. Для них это и значит быть лакота.
– Ты красиво плетешь свои слова, как паутину в воздухе, Карл-Мартин. Давай-ка я спущу твои речи на землю. Леви всего одиннадцать лет. Это может его просто погубить.
– А они собираются сделать из него сапожника, Лилли. Есть много разных способов погибнуть.