Леви

Я ощущал исходящую от Карла-Мартина доброту. Он не показывал ни малейшего гнева. И говорил очень спокойно, как индеец.

– Пойдем со мною, Леви, – позвал он. – А Рубен пока побудет с моей женой.

Мне не хотелось оставлять Рубена одного. Мама велела мне присматривать за ним. Я предпочел бы остаться с ним рядом.

Карл-Мартин заметил во мне опасения.

– С Рубеном все будет в порядке, – заверил он. – Даю тебе слово.

Услышав, как белый человек дает слово, я почувствовал еще больший страх. Мама говорила, не надо слушать, когда wašíču дает слово. Белые люди, мол, уже многие десятки лет дают нам обещания. И всякий раз, когда мы доверяемся их слову, мы погибаем.

Мне захотелось развернуться и убежать к Рубену. И не разлучаться с ним совсем. Но все же он был у меня на виду. Брат сидел на крыльце, разговаривая с Мистером Боунсом. И казался полностью счастливым.

– С Рубеном все будет в порядке, – сказал Карл-Мартин. Произнес это второй раз. – Надо бы задать корм животным. Мне может понадобиться твоя помощь.

Это разделило мой разум надвое. Меня пугало его честное слово, и в то же время, когда кто-либо просит о помощи, ты должен помочь. Особенно если ты в гостях.

Фермер положил мне ладонь на плечо, и мы вместе вышли из дома. Он вел себя со мной по-доброму.

– У меня когда-то был сын. Он был таким же, как ты.

Я решил помочь ему, чем смогу.

Мы направились в сторону скотного двора. День стоял ясный, совсем не такой пыльный, как накануне. Повсюду порхали птицы.

Мистер Боунс тоже пошел прогуляться с нами. Пристроившись рядом со мной, он лизнул мне руку. Я пошел помедленнее, чтобы он не отставал. Старый пес сильно хромал.

– Ваш Мистер Боунс ходит, прямо как мой дедушка, – заметил я. Мне захотелось развеселить этого человека. У него было доброе сердце. – Дедушка однажды упал с лошади. А когда-то он играл в бейсбол.

– Ну, Мистер Боунс с лошади не падал и даже может поймать мячик, если ему бросят. Просто он малость выдохся. Его хромота никому не мешает. Разве что двигается он немного медленнее. Правда, Боунс?

В его голосе звучала улыбка. Мне приятно было с ним разговаривать. И нравилось, как он общается со своей собакой.

– А почему его назвали Мистер Боунс? – спросил я.

Карл-Мартин рассмеялся.

– Наш старина Боунс жизнь за косточку продаст! Причем он их не грызет, а просто закапывает. У меня не двор – а целое кладбище свиных косточек. – Сказав это, фермер рассмеялся еще пуще.

Наклонившись, я обнял Мистера Боунса. Он лизнул меня в лицо, вовсю виляя хвостом. Он оказался доброй собакой. В душе я принял его, совсем как Мато.

Так, вместе, мы пришли к амбару. Здесь везде чувствовалась доброжелательность.

У мужчины оказалась одна лошадь. С виду она была не слишком крепкой. Еще имелась корова. И куры. Этакая маленькая ферма белого человека.

Хозяин дал мне рабочие перчатки. Они были старые и совсем не большие. Размером для мальчика. Я был горд, что мне дали их надеть. Карл-Мартин попросил меня брать по перевязанному тюку сена и приносить ему. Сено было на другом конце двора. Еще я помог ему покормить лошадь. У нас в резервации их много. Мне нравится на них кататься. Ребята постарше даже устраивают на них скачки. Я тоже мечтал когда-нибудь завести скакуна. У этого человека конь был дружелюбным.

Работал я очень усердно, без отдыха. Дедушка говорил, что, если хочешь стать хорошим человеком, надо старательно трудиться и никогда не отказывать в помощи. А я очень хотел стать хорошим человеком. Таким, как мой дедушка.

Никогда прежде я не работал на пару с wašíču. Сено оказалось тяжелым, и у меня скоро заныли руки. Один раз я даже выронил тюк. Проработали мы к тому времени уже долго, солнце стало припекать особенно жарко. Еще и веревка врезалась в ладонь. И все же мне стало стыдно: я не должен был ничего ронять.

Но человек по имени Карл-Мартин ничуть не рассердился. Он легко рассмеялся и сказал, что я отлично справился с работой. Он был в точности таким, как мои дяди. Тогда мне даже стало легче, оттого что он мне пришелся по душе.

Фермер велел мне сесть на один из тюков и достал металлическую бутыль. Он назвал ее «термос». Сказал, что бутыль когда-то принадлежала его отцу. И что отец ею пользовался, когда работал на заводе в местечке под названием Кливленд. Таких штук я никогда раньше не видел.

Бутыль была наполнена водой – и вода оказалась холодной. Я поверить не мог, что она такая холодная! Мы ведь целый день пробыли на солнце. Фермер сказал, чтобы я пил столько, сколько хочется. А сам вообще не приложился. Я не хотел отпивать много – чтобы досталось и ему.

– Если нужно – допивай всю до конца, – сказал он. – Ты сегодня работал как мужчина.

Мне на душе сделалось радостно. Ни один белый человек не говорил мне прежде таких слов. Я знал, что означает быть настоящим мужчиной по обычаям лакота. Но не представлял, что означает быть мужчиной для wašíču. Я всегда считал, что это значит выполнять приказы. Так мне всегда внушали в интернате. Я и не догадывался, что это может подразумевать честный упорный труд – как вот сегодня с сеном.

Я отхлебнул еще воды. И дал попить Мистеру Боунсу. Он лакал ее из моей ладони и не переставал вилять хвостом. Видно, его ужасно мучила жажда.

Я хотел было вернуть термос с остатками воды фермеру, но он не стал брать.

– Это тебе и Мистеру Боунсу. Мне и так нормально.

Я всей душой готов был полюбить этого человека. И готов был довериться ему.

– Леви, – заговорил он, присаживаясь рядом со мной на сено. Почти вплотную. И обратился по имени. – Я хочу задать тебе несколько нелегких вопросов.

– Да, сэр.

– Мы с женой поговорили… Она из твоего народа, и она знает ваши обычаи куда лучше, чем я.

Я различил в его лице печаль. Мне было невдомек, откуда в его глазах вдруг появилась горечь.

– Мы знаем, что вы в бегах. И знаем, что ты боишься за брата. Ты совершенно прав, что боишься. Я понимаю, что такое интернат для индейцев. Я сам в таком работал. И твой братишка ни за что не должен туда попасть.

Этот человек не шел прямой дорогой. И меня вновь начал охватывать страх.

– Все же куда вы направляетесь? Мы хотим вам помочь. Мы не собираемся отдавать вас этим школьным агентам.

Я хотел было промолчать, оставить его вопрос без ответа. Но потом вспомнил, что мне сказала его жена. Что я лакота и что в моей семье не должно быть лжецов.

Я сунул руку в карман. Там лежал осколок дедушкиной трубки, что тот мне дал, когда ее разбили. Показал этот кусочек на раскрытой ладони. Я не знал, можно ли позволить wašíču к нему притронуться.

Но Карл-Мартин не стал брать его в руки. Лишь сомкнул на этом кусочке мою ладонь.

– Береги это у себя. Он – твой.

Я отдал ему обратно термос. На сей раз мужчина сделал глоток.

– Philámayaye[33], – произнес он. – Я не ошибся словом?

Я проникся к нему уважением. Меня потянуло раскрыть ему душу.

– На-ка, попей еще, – снова передал он мне свою металлическую бутыль. В точности как в inipi[34], где все мужчины пьют воду по кругу.

Тогда я почувствовал к нему еще больше доверия. И решил разговаривать с ним так, как это принято у индейцев.

– У моего дедушки могучая духовная сила. И он меня наставляет. Он говорит, что очень скоро я постигну, кто я. Он сомневается, что мне дан талант врачевателя. Считает, что у меня достаточно сильный дух, чтобы стать предводителем. И он отправил меня в интернат, чтобы узнать, действительно ли я храбрый. Чтобы выяснить, тростник я или дуб.

Я протянул на ладони каменный осколок.

– Эта трубка досталась ему от деда. Дедушка учил меня, как обращаться с ней. Говорил, что однажды она перейдет в мои руки. А школьный дядька пришел в наш дом забрать Рубена. И разбил эту трубку. И теперь у меня остался лишь этот кусочек. Остальное дедушка предал земле.

Казалось, во мне уже говорила сама эта трубка. Она придавала мне мужества. Я собирался поведать этому человеку то, что берег у самого сердца. Этого я не говорил никому, даже Рубену.

– Дедушка сказал, что эта трубка происходила из места под названием Inyan Sa K’api[35]. Что камень для нее взят именно оттуда. Что у наших людей есть специальное место, где мы добываем такой камень. Дедушка сказал, что находится оно в той стороне, где всходит солнце. Я собираюсь отправиться туда и принести дедушке новый камень. Его ноги уже старые, а мои – молодые. И я могу сходить к этому месту. А еще я забрал с собой Рубена. Я принесу дедушке камень для новой трубки.

Мой дух замер от страха, когда я произнес это вслух. Ведь я полностью доверился wašíču.

Мужчина выслушал мое признание с добрыми глазами. Положил мне ладонь на плечо. Прикосновение его было мягким, а улыбка – открытой. И мой дух перестал бояться. Я сказал то, что действительно было у меня на сердце.