Когда я проснулся, в комнате было уже совсем светло. Рубена рядом не оказалось. Мистер Боунс тоже пропал. За окном уже не летала пыль. Ветер стих. Стоял ясный день.
Я спустился по лестнице вниз. Еще ни разу я не бывал в доме со вторым этажом – разве только в интернате.
Жена фермера сидела за столом и нарезала хлеб.
– Доброе утро, Леви, – поздоровалась она. Причем на языке wašíču.
– А где мой брат? – спросил я.
Дедушка говорит, что я его защитник. А значит, всегда должен думать в первую очередь о нем.
Женщина указала на дверь. По-нашему указала, губами. И от этого мне на душе стало теплее.
Рубена я увидел на заднем крыльце рядом с Мистером Боунсом. Брат сидел, приобняв пса, как друга, и что-то тихо ему говорил. Слова мне не удалось различить. Наверное, они были на собачьем языке.
Мужчина отсутствовал, была только его жена. И от этого жилище казалось индейским.
– Иди сюда, Леви, – позвала она. – Садись ко мне поближе.
На плите жарился бекон.
Я сел на стул возле стола. Она устремила на меня долгий взгляд, словно глазами удерживая меня на месте.
– Расскажи мне, Леви, – заговорила она, – почему вы здесь оказались?
Мне хотелось отвести взгляд, ничего не отвечая. Но она сидела в ожидании ответа.
Я попытался промолчать, но ее слова все равно никуда бы не делись. Она будто поставила их между нами.
– Мне ты все можешь рассказать, – добавила она.
– Мы просто шли по дороге. По пути в Гайавату.
Она протянула ко мне руку через стол и очень нежно коснулась щеки.
– Ты лакота. Тебе не пристало лгать. Ложь скорей свойственна белым людям. Гайавату закрыли уже лет двадцать назад. Теперь скажи мне как есть: зачем вы сюда приехали?
Я ощутил в ней настойчивую силу духа. Слова во рту застыли, как тяжелые камни.
Женщина буквально впилась в меня взглядом.
– Зачем?
Я рассчитывал, что смогу отмолчаться, как обычно делал с белыми людьми, и она от меня отстанет. Но она тоже была лакота. И ее молчание оказалось сильнее и дольше моего.
– К нам приехали белые люди от интерната, чтобы забрать брата, – с трудом выдавил я. Мне сделалось страшно. – И мама велела нам бежать.
– И куда вы бежите?
Мне не хотелось об этом говорить. Я вообще никому этого не сообщал. Даже Рубену. Это я держал глубоко в себе, у самого сердца.
Женщина заметила, что я что-то скрываю.
– Кто твоя семья?
– Мы Одинокие Псы.
– Мне знакомо это имя. Одинокие Псы – достойные люди. Среди них не может быть лжецов.
– Не может.
– И ты не должен забывать, кто ты, даже если убежал.
– Не должен, – снова буркнул я. Эта женщина как будто силком вытягивала из меня слова.
– Хорошо, что ты поступаешь так, как велела тебе мама, и что ты защищаешь младшего брата. У него иной разум. И ему нельзя в школу wašíču. Но вы же не можете находиться в бегах вечно. Теперь скажи мне правду. Скажи: почему вы здесь? Куда вы направляетесь?
Не выдержав, я шмыгнул носом. Она потянула из меня самое потаенное, самое больное.
– Они разбили дедушкину čhaŋnúŋpa. Эти дядьки из школы. – Больше я не в силах был остановить слова. Сильный дух этой женщины неудержимо вытягивал их наружу. – Они пришли в наш дом. Хотели забрать брата. Дедушка сказал, что Рубена им не отдадут. Тогда они разбили его čhaŋnúŋpa. И мама велела нам бежать.
– А как вы оказались здесь? Эти места довольно далеко от вашего дома.
– Мы приехали на поезде. Мама сказала, чтобы мы забрались в вагон и сидели там, пока не наступит утро. Мы так и сделали, и утром сошли с поезда.
– То есть вы даже не знаете, где находитесь?
– Нет. – Я уже чувствовал, как слезы подбираются к глазам.
Женщина обняла меня одной рукой. Теплая и уютная, как одеяло на той кровати, где мы сегодня спали.
– И ты не представляешь, куда вы идете?
Я готов был разразиться рыданиями.
– Мама сказала, чтобы мы к нашим тетям и дядям не ходили. Мы просто бежим куда подальше.
Краешком передника она утерла мне щеку.
– Они разбили ему трубку, – повторил я. Мой рот сам хотел раз за разом это говорить, и я ничего не мог с собой поделать. – Они разбили дедушкину čhaŋnúŋpa.
Она поглядела на меня с тихой понимающей улыбкой.
– Если человек повторяет что-то дважды, значит, он хочет быть услышанным. Ты уже четыре раза сказал мне про čhaŋnúŋpa. Подожди-ка здесь.
Она вышла через заднюю дверь, мимо Рубена, во двор, где ее муж колол дрова. Слышно было, как они что-то обсуждали, причем довольно долго. Наконец фермер вернулся вслед за женой в дом. Одет он был в белую рубашку.
Он подсел ко мне поближе.
– Расскажи мне о своем дедушке. И о его čhaŋnúŋpa.
С ним мне разговаривать не хотелось. Дедушка говорил, что когда со мной заводит беседу wašíču, то лучше прикусить язык.
Женщина заметила, что я заробел. Коснулась пальцами своих губ и улыбнулась мне одними глазами.
– Можешь говорить, – сказала она. – Это хороший человек. И он мой муж. Я бы не взяла его в мужья, будь у него злое сердце. Ты можешь ему доверять. У него добрая душа. Говори, – коснулась она моей руки.
И слова у меня полились сами собою.
– Дедушка учил меня обращаться с čhaŋnúŋpa. Рассказывал, как добывать čhaŋšáša[29]. Показывал, как набивать трубку. Иногда даже разрешал мне ее зажечь. Ему завещал эту трубку его дедушка. Деда говорил, что когда я беру ее, то прикасаюсь к духам своих предков. Говорил, что когда мы курим трубку, то предки нас слышат. А эти школьные дядьки ее разбили, – тараторил я без остановки. Слезы тоже готовы были хлынуть потоком.
Карл-Мартин слушал меня беззвучно. В интернате учителя wašíču притихают лишь перед тем, как разразиться гневом. Но у этого человека молчание было наполнено уважением. На душе у меня было тоскливо, но сейчас я почувствовал, что могу больше ему доверять.
– А что сделал твой дедушка, когда эти агенты разбили его трубку? – спросил он.
Я задумался, прежде чем ему ответить.
– Он собрал свой дух как можно плотнее. Дедушка умеет это делать. Поднял все кусочки до единого. Один дал мне. А с остальными вышел из дома и зарыл в землю. И пробыл там очень долго.
– Ты смышленый мальчик, – улыбнулся мне Карл-Мартин. – И говоришь лишь то, что сам видел.
– Дедушка всегда повторяет, что говорить следует только то, что видел своими глазами.
– Твой дедушка – мудрый человек. А теперь я спрошу тебя об интернате.
Этот мужчина разговаривал совсем как индеец. Выкладывал одно за другим по порядку.
– Расскажи, чему ты учишься в школе wašíču.
– Я учусь чинить обувь.
– То есть ты учишься на сапожника.
– Да, сэр.
– А тебе нравится ремонтировать обувь?
Меня стал снова охватывать страх. Этот мужчина легко уводил меня туда, куда ему хотелось. Мне показалось, что он пытается меня перехитрить.
– Мне нравится ремонтировать обувь. – Один парень в школе меня научил: если не понимаешь, к чему клонит белый человек, то просто повторяй за ним его же слова.
Некоторое время фермер молчал, задумавшись.
– Сколько тебе лет, Леви? – спросил он наконец.
– Одиннадцать зим.
– Ты хочешь стать мужчиной?
– Да, сэр.
– А что должно быть присуще мужчине племени лакота?
Я поглядел на его жену. Она снова ободряюще мне улыбнулась и кивнула.
– Я не знаю, как это будет на вашем языке, – признался я.
– Я помогу тебе, – заговорила женщина. Ее голос звучал тихо и спокойно, как у дедушки. – Wówaȟwala[30].
Мне знакомо было это слово.
– Он должен держаться тихо и не выпячиваться, – сказал я.
– Wačháŋtognake[31], – продолжила жена фермера.
– Он должен уметь все отдавать другим. Все, что у него есть.
– Это ты умеешь, – улыбнулась женщина. Ее речь была нежной, точно музыка. – Скажи на языке лакота, если не знаешь по-английски.
Я опустил глаза, старательно вспоминая то, чему наставлял меня дедушка. И пытаясь облечь это в слова wašíču.
– Он должен быть сильным, – снова заговорил я. – И усердно заботиться о других. Он должен без страха служить людям. И не держать обид.
Женщина, слушая меня, кивала.
Теперь слова стали даваться мне гораздо легче.
– У него должна быть wóohitike[32]. Во всех делах он должен быть отважным. И не должен ждать себе благодарности.
Вот такими речами наставлял меня дедушка.
– Он должен ко всему относиться с уважением. Должен приносить еду старикам. Должен показывать правильный пример младшим. Он должен держать свои мысли при себе и сердечно относиться ко всем людям.
Карл-Мартин серьезно поглядел на меня. Он долго о чем-то думал, не спуская с меня цепких глаз.
– А так ли ему необходимо знать, как чинить обувь белым людям?
Мне сделалось ужасно стыдно. И я заплакал.