С тех пор как мы потеряли Джозефа, жить стало очень одиноко. У меня не хватало сил избавиться от его одежды. Не хватало духу даже зайти в его комнату. В этом доме он чудился мне везде.
А теперь в его комнате, в его кровати спали два мальчика. Два индейских мальчика. Такие же, как я. Даже не передать, какая меня охватывает радость, когда я слышу за стеной их детские голоса.
Не представляю, как угораздило Карла-Мартина найти на дороге двух индейских ребят в этом краю wašíču! Должно быть, это послание Великого Духа. Иначе как объяснить, что они оказались здесь, в нашем доме, который находится так далеко от индейских земель. В доме, где так сиротливо стало без голоса ребенка.
Больше года я все прислушивалась к происходящему в этой спальне и слышала лишь тишину. Пока был Джозеф, в его комнате ощущалась жизнь. Иногда ночью он издавал какой-то звук – невнятный лепет или легкий вскрик. Я понимала, что сын что-то видит во сне, и это переполняло мое сердце любовью. Я тихонько заходила в его комнату и любовалась им спящим. И молилась, чтобы его сон был принесен добрыми духами. При виде того подарка, что преподнес мне Создатель, на глаза у меня наворачивались слезы умиления.
Какой удачливой я себя мнила! Я даже не надеялась, что мне когда-то повезет стать матерью. Со мной – индейской девушкой в городе белых – юноши не обращались с должным уважением. Тут были хорошие парни, и они мне нравились. Но их матери не допускали, чтобы они за мной ухаживали. Так что мне приходилось оставаться в одиночестве. Я все мечтала, что встречу какого-нибудь юношу-индейца, но в нашем городе они не появлялись.
Всю жизнь я злилась на отца, что решил переехать в город. Там он устроился работать на железную дорогу. А мне, сказал он, будет полезно пожить среди белых людей. Не повредит, мол, узнать обычаи wašíču.
Он так и не понял, насколько это ранило мне душу. Сам он вырос в резервации. И у него там были друзья. Если бы они с матерью подарили мне братьев или сестер! Но у меня не было ни тех, ни других. Я всегда была одна. И если б не Ида, я бы, наверное, наложила на себя руки.
Ида намного меня старше. И она, как и я, из индейского народа. Она сделалась моей лучшей подругой. Жила она тогда в том же городе, но училась в интернате для индейцев, и потому в течение учебного года я ее почти не видела.
У Иды были бабушка с дедушкой, которые жили за городом. Они были богатыми индейцами и владели большим двухэтажным особняком. Летом мы ездили к ним на велосипедах и играли в их доме. У них имелось много разных индейских штуковин: барабаны, заспинные доски для младенцев, всевозможные поделки, вырезанные из «трубочного камня»[26]. Дедушка Иды привез все это с их родины, из Миннесоты. Говорил, что хотел сберечь индейские корни и древние ритуалы.
Мы с подругой поднимались на второй этаж и играли в дочки-матери. Мы крепили себе заспинные доски, сажали туда по кукле, носили их туда-сюда, пели индейские песенки, рассказывали «дочкам» сказки. Я обычно бывала мамой, а Ида – бабушкой. И так было здорово играть, будто мы самые обычные индейцы, как в старые добрые времена, а не индейские девочки-изгои, живущие в городе белых.
Мне очень нравилась бабушка Иды. Она частенько усаживала нас перед собой и учила старинным обычаям. Она рассказывала нам сказки и легенды, а потом просила их пересказать.
Я не ходила в специальную школу для индейцев, как Ида. Отец говорил, что индейские школы – гиблое место, где уничтожается все индейское. И заставлял меня ходить в школу для белых. Дескать, мне надо научиться жить как wašíču.
В угоду отцу я старалась усвоить традиции белых людей. Я получала в школе наилучшие отметки. Я грамотнее всех писала. Я даже выиграла конкурс по географии всего мира. Учитель мог ткнуть в любое место на карте – и я бы сказала его название. Однако у меня абсолютно не было друзей.
Когда отец умер, я сказала маме, что не желаю больше ходить в эту школу. Меня тянуло в интернат для индейцев. Я хотела учиться вместе с Идой. Маме эта мысль была не по душе, но она меня все же отпустила.
Школа для индейцев оказалась не такой и ужасной, как я была о ней наслышана. Да, там не приветствовались наши индейские обычаи и некоторые педагоги были противными – но встречались и хорошие, добрые учителя. Нас силком заставляли посещать мессы и молиться, но нас никто не бил и не обижал – по крайней мере, ни меня, ни кого-то из знакомых мне девочек.
В интернате имелась библиотека. Заведовала ею женщина с французской фамилией Робидо. Она все говорила, что я у нее лучшая воспитанница. Выбирая для меня очередную книгу, мисс Робидо приговаривала: «Вот, Лилли. Тебе непременно надо это прочитать». А затем мы с ней обсуждали произведение. Так я прочитала «Маленький домик в больших лесах»[27]. Прочитала «Моя Антония»[28]. И «Джейн Эйр».
О, как же мне хотелось быть такой же белой девочкой, как и героини этих книг! Но у меня, увы, была очень смуглая индейская кожа.
Когда я окончила интернат, то думала, что никогда больше не переступлю его порог. Однако мисс Робидо умерла, и мне из школы написали. Дескать, она постоянно всем говорила обо мне, и они хотят, чтобы я заняла после нее место библиотекаря. Большая честь, что об этом попросили индейскую девушку вроде меня. А еще большая честь – что мисс Робидо обо мне помнила. Разумеется, я ответила, что готова поступить на эту должность.
Именно там я и повстречала Карла-Мартина. Он был старше меня и работал в интернате учителем. Приехал он с востока Штатов и учился в духовной семинарии, готовясь стать священником. Он белый человек, но душой близок к индейцам. В интернате он всегда помогал мальчикам и девочкам. В своем присутствии разрешал им разговаривать по-индейски и никогда никого не бил. Он человек с добрым сердцем.
Иногда Карл-Мартин заходил ко мне в библиотеку. Мы могли проговорить до самого закрытия, а то и дольше. Порой мы ходили вместе прогуляться вдоль реки и подолгу разговаривали о себе и своей жизни. Я чувствовала, что влюбляюсь в него все сильнее. И он испытывал то же самое. Но он собирался стать священником, а у пастора никак не может быть жены. И вот я возвращалась к своему вечному одиночеству и своим книгам.
А потом однажды летом он уехал. Ездил помогать с работой какому-то престарелому фермеру. Вернувшись осенью, Карл-Мартин сказал, что вряд ли он сможет сделаться священником. Спросил: если он уйдет из школы, готова ли я уехать с ним и стать его женой? Мол, мы могли бы обзавестись фермой.
Я поверить не могла, что Великий Дух послал мне такого мужчину! Я все ждала, что мне встретится индеец. А Создатель послал мне белого человека и к тому же почти священника! Мне было боязно, но я все же ответила «да».
И вот мы купили эту ферму. Находилась она в считаных километрах от того места, где обосновались дедушка с бабушкой Иды. Теперь там же живет и сама Ида. Карл-Мартин сказал, что будет замечательно, если я поселюсь недалеко от своей подруги. Однако сама ферма оказалась крайне неудачным выбором. Земля там не была как следует расчищена. Последняя жившая там семья уехала, и теперь дом принадлежал банку. Нам сказали, что расплачиваться мы сможем доходами с урожаев. Им понравилось то, что Карл-Мартин готовился в священники. Дескать, он будет трудиться усерднее и дольше, чем любой другой фермер в их практике.
Вот только Карл-Мартин был совсем не фермер. Его глаза были скорее устремлены к небу, нежели к земле. Землю он не держал в руках с любовью. И никак не мог добиться, чтобы на ней хоть что-то выросло.
Он стал говорить, что нам следует отсюда уехать. Попытаться найти для себя что-то другое. Но когда родился Джозеф, Карл-Мартин заявил, что мы должны остаться. Что он станет еще усерднее работать. Мол, он добьется, чтобы ферма процветала. Потому что ему необходимо после себя что-то оставить Джозефу.
Теперь же Джозефа с нами нет – а мы по-прежнему здесь. И у нас сейчас трудная пора. Небо безрадостное. Дождей нет. В иные дни пыль поднимается так, что небеса темнеют. Урожаи скудные. И земля здесь скорее мертвая, чем живая. Смерть живет и в самом нашем доме, и вокруг, на полях. Единственное, о чем я способна думать, это о Джозефе. Я вспоминаю его постоянно, каждый день.
Когда Джозеф погиб, Ида приехала нас поддержать. Она сказала, что по нашему индейскому обычаю мы должны скорбеть в течение года. Обрезать коротко волосы, всегда оставлять ушедшему место за столом и давать ему пробовать первому каждое блюдо. А затем, спустя год, мы должны его отпустить. Мол, его дух будет оставаться рядом и нам помогать.
Ида утверждала, что задерживать умерших после этого срока нехорошо. Что, если мы их долго не отпускаем, они начинают за нас тревожиться. Говорила, им не на пользу все время оглядываться на нас и думать только о нас. Что им тоже предстоит нелегкий путь. И мы должны дать им свободу – в точности как родители отпускают своих выросших детей.
Я попыталась так поступить. Но вот уже прошел год и три месяца, а я по-прежнему все время обращаюсь к Джозефу, и мне чудится, будто бы и он взывает ко мне. Я только сейчас научилась снова улыбаться, но в моей улыбке всегда сквозит печаль. И из-за этого мне стыдно, когда я вижусь с Идой.
Почему я не могу его отпустить? И разве это неправильно – так крепко цепляться за материнскую любовь?
Ида говорит, что в интернате мне отравили душу и что я слишком много слушала христианских священников. Говорит, что я смотрю на все глазами wašíču, у которых жизнь – это лишь промежуток между рождением и смертью, и ты боишься того, что существует за ее пределами. Ида уверяет, что я не стала бы так глубоко горевать, если бы воспринимала все это, как принято у индейцев: что наша земная жизнь – только малая часть всего пути и что Джозеф всего лишь пошел по своей стезе дальше, оставив позади земную плоть. Я спросила ее: «Почему же тогда мы скорбим, если это всего только малая часть нашего пути?» А Ида объяснила: это потому, что скорбь – удивленный крик нашего духа, когда кто-то, кого мы очень любим, решает вдруг перейти от нас в другой мир. Она говорит, что траур – это хорошо, и мы должны всей душой его носить, а потом с легкостью снять. Что желание крепко держать за руки дух ушедшего в порядке вещей и что они тоже хотят держаться с нами за руки, и наблюдать за нами, и заботиться о нас. Потому что они знают, что мы по ним тоскуем. Но потом они должны отвернуть от нас взор и обратить его вперед, к собственному дальнейшему пути. И нам следует их отпустить.
Вот почему, когда я увидела, как из фургона Карла-Мартина вылезают два мальчика, мой дух начал плакать и петь одновременно. Это сразу побудило меня вспомнить о Джозефе – и в то же время я наблюдала, как мне навстречу направляются две новые души. Карл-Мартин вовсю улыбался – а его улыбки я не видела с того дня, как мы потеряли сына.
Вечером мы проговорили допоздна, как когда-то давно, когда мы только встретились. Не иначе как дух Джозефа побудил нас к откровенной беседе. С тех пор как умер сын, Карл-Мартин не желал ни о чем разговаривать. В его порядке вещей – проститься с покойным, предать его земле и оставить в прошлом. Он замкнулся, запер створки к своему сердцу и зажил с болью внутри. А я осталась скорбеть с открытым сердцем одна.
Я пыталась с ним поговорить, но муж не желал меня слышать.
– Мы можем родить еще детей, – сказала я однажды.
– Мы уже слишком старые, – отрезал он. Затем отвернулся, и больше я его глаз не видела.
Вплоть до вчерашнего дня, когда появились эти двое пострелят. В глазах у Карла-Мартина заблестели слезы. Мальчики будто сняли с его сердца камень.
И теперь эти ребятки – в соседней комнате. Я ощущаю их присутствие. Они словно живой огонь, греющий мне душу и дающий умиротворение. Я даже мысленно вижу, как они лежат в кровати Джозефа, укрываясь его одеялом – чистенькие, умытые, притулившиеся друг к другу, в одежке Джозефа. Сперва, увидев старшего мальчика после купания в рубашке и брюках своего сына, я заплакала. Но теперь мой дух поет, радостный от увиденного. Так замечательно, что они здесь оказались! Это чудесный подарок, поднесенный нам Творцом.
– Что же нам с ними делать, Карл-Мартин? – спросила я. – Ведь нам следует отвезти их домой? Их домашние, наверно, места себе не находят от волнения.
Видно было, что Карл-Мартин напряженно размышляет над этим вопросом.
– Это так, – ответил он. – Но здесь кроется нечто такое, чего мы не знаем. Старший сказал, что они якобы едут в Гайавату навестить дедушку.
Мне известно было, что это за место. Тюремная больница специально для индейцев. И закрыли ее уже много лет назад.
– Нам надо узнать о них больше, – продолжил Карл-Мартин. – Поговори с ними ты. Тебе они доверяют.
– Может быть, прямо сейчас? По-моему, они еще не спят.
Тогда он коснулся ладонью моей щеки:
– Не надо. Утро и так уже совсем скоро.
В ту ночь Карл-Мартин снова любил меня. И как же хорошо было вновь ощущать его близость.