Ту ночь мы провели на настоящей кровати белого человека. Я никогда еще не спал в такой постели. Она была очень мягкой, и мы с Рубеном, прижавшись друг к другу, потонули в самой ее середине, натянув поверх себя одеяло. Она была словно мешок с перьями! Лучшая кровать, на которой я когда-либо в жизни спал!
– Вот видишь? – сказал я Рубену. – Я ж говорил, что мы найдем хороший дом.
Брат положил голову мне на грудь и потерся об меня волосами. Он был весь такой чистый и приятно пах. В этом доме мы оба испытывали удовольствие.
Пес по кличке Мистер Боунс улегся подле самой кровати. Он везде ходил за нами по пятам. Меня тянуло обнять его, погладить, почесать за ушами. Мне хотелось, чтобы он стал мне другом, как когда-то Мато. Но я свыкся с мыслью, что он все же скорее друг Рубена. Мне так хотелось, чтобы брат был счастлив и поменьше боялся.
– Жаль, что мы не можем остаться жить в этом доме навсегда, – проговорил Рубен. – Мне нравится этот Мистер Боунс.
Из соседней комнаты доносился разговор хозяина с женой. Слова их перемежались смехом и были тихими и спокойными. Он называл ее «Лилли», а она его – «Карл-Мартин». В их голосах слышалось счастье. И мне приятно было их слышать. Куда лучше спится, когда за стенкой кто-то радостно посмеивается.
Я решил, что эта женщина по имени Лилли мне все же нравится. Она хорошо говорила о Рубене. Это заставило меня ей довериться.
К мужчине, которого она называла Карлом-Мартином, мне тоже хотелось бы проникнуться доверием, но мама учила меня никогда не полагаться на wašíču. Да, у него добрые глаза – но и у Иисуса на картине тоже глаза добрые, и притом он отправляет в ад тех, кто не делает того, что он велит. Хотелось бы мне знать, не уловка ли эта доброта Карла-Мартина. И еще хотелось бы знать, не собирается ли он передать Рубена школьным агентам.
Рубен между тем напевал собачью песню. Пел он все на том же собачьем языке, так что смысла я не разбирал. Но я услышал, как в ней прозвучало «Мистер Боунс», и решил, что песня предназначена псу.
Мне радостно было слышать, как Рубен поет. Я люблю, когда он чувствует себя счастливым. И знаю, что в интернате он никак не будет счастлив.
В этой школе такое порой случалось, что совсем не хотелось задерживать в памяти. Кое-что я даже дедушке с мамой не рассказывал. Хотя дедушка, по-моему, это понял. Подобное он сразу просекает.
Как, например, тот случай, когда я увидел, как по коридору бежала воспитательница, держа что-то небольшое, завернутое в покрывало. Она крепко прижимала сверток к себе, а изнутри его доносился плач. Воспитательница гаркнула на нас, чтобы мы убрались в спальню. Где-то в конце коридора громко захлебывалась рыданиями девочка. Послышалось, как лязгнула железная дверца печи, а потом пошла омерзительная вонь. Запах ȟuŋwíŋ[25]. Мне знаком был этот запах: когда жарили мясо во время охоты, стоял такой же. Но мне не хотелось в это верить.
Та девочка, что рыдала на весь коридор, на следующий день куда-то пропала. Другие девочки поговаривали, будто бы она родила ребенка. Но никто из нас никаких младенцев так и не видел.
Я много чего такого в школе наблюдал и из-за этого очень боялся за Рубена. Я не хотел, чтобы он оказался в таком месте. Чтобы в его памяти засели такие ужасные вещи.
Рубен между тем закончил петь и стал мерно посапывать. Он наконец заснул.
Я обнял брата одной рукой. Самому мне не спалось. Ночные духи не хотели оставлять меня в покое. Я все думал о Рубене, и об интернате, и о том, стоит ли мне доверять этому фермеру.
Я слышал, как они разговаривали в соседней комнате. И не знал, как мне относиться к этому человеку. Он постоянно меня о чем-то спрашивал. Дедушка говорил, что задавать вопросы следует лишь для того, чтобы познать окружающий мир, и ни в коем случае не для заглядывания в нутро других людей.
Вопросы этого Карла-Мартина всякий раз пытались узнать меня изнутри. Я не хотел, чтобы он заглядывал в меня. Но вынужден был ему отвечать. Я обязан был проявлять уважение. Мы – гости в его доме.
Успокаивало меня то, что у него индейская жена. Я решил: если она смогла его полюбить, то и мне он должен понравиться. Но все равно меня не отпускал страх. Мама говорила, что wašíču всегда уверены, будто знают, что для индейцев правильно, а что нет. А вдруг этот человек сочтет, что Рубена надо отвезти обратно и сдать в интернат? Я знал точно, эта школа убьет его дух. И я не хотел, чтобы дух Рубена погиб.
Рубен уютно свернулся возле меня. Он крепко спал, издавая разные сонные звуки. Мистер Боунс тоже похрапывал рядом. Ветер снаружи завывал уже не так громко. Мужчина с женщиной за стеной еще переговаривались, но очень тихо и почти неразличимо. Здесь же был только я и мои ночные духи.
Я велел им дать мне наконец поспать. И после этого я уже ничего не помню.