В доме у них висела картина с Иисусом, совсем как в интернате. В нашем доме таких не было. Дедушка говорил, что мир вокруг наполнен творениями Создателя. Зачем, скажите, делать какие-то изображения, если все это можно видеть каждый день вокруг себя?
Но настоящего Иисуса я никогда не встречал. А потому считал, что очень хорошо, если в доме есть его изображения. Так я мог бы думать о нем больше.
Дедушке я никогда этого не говорил. Иисус его не волнует. Мол, это лишь для белых людей. А у нас, индейцев, объяснял он, иные верования.
На картине в доме фермера Иисус нарисован был стоящим на коленях перед каменной скалой. Он сложил на камне руки и поднял лицо к сияющему небу.
Рубен заметил, как я разглядываю изображение.
– Кто этот wašíču? – спросил он у меня.
– Это Иисус.
– А почему он в платье?
– Не знаю. Он жил уже очень давно.
– Платья носят женщины, – заявил Рубен. – А почему у него светится вокруг головы?
Мне вовсе не хотелось разговаривать с братом об Иисусе. Он был еще слишком мал, чтобы что-то понимать.
Про Иисуса я узнал в школе. Он правда был хорошим человеком. Помогал людям, давал им еду. А еще он был сильным, как индеец. Когда он висел на том кресте распятый и проткнутый в бок копьем, то был просто вылитый индеец на Пляске Солнца – с проколотой кожей и «деревом жизни». Он просто взял и сделал это ради людей.
Меня, правда, расстроило то, что один раз он заплакал. На Пляске Солнца никогда не плачут. Должно быть, ему действительно было ужасно больно. Некоторые из детей сказали, что он не храбрый, раз плакал. А я считаю, что очень даже храбрый. Наверное, еще как больно, когда тебе руки и ноги гвоздями пробивают!
Больше всего на свете меня пугало то место, куда он мог меня отправить. Об этом рассказывали священники и «святые сестры» в интернате. Как они объясняли, Иисус родился где-то среди пустынь, и он ходил повсюду и разговаривал с людьми и убеждал их, как надо жить правильно. А если ты не делал так, как он велел, то отправлялся в жуткое место, где всегда огонь и где тебя жгут, и жгут, и жгут, но так и не могут никогда сжечь. Находится это место под землей, и называется оно Ад.
Один из священников даже схватил за руку мальчика, который болтал на уроке, и прижег ему ладонь сигаретой. Просто ткнул тлеющей сигаретой ему в руку и покрутил, так что по классу пошел запах горелой кожи. Мальчик тот весь трясся, но не плакал.
– Вот что такое ад, – сказал нам священник. – И если вы не будете поступать так, как учил Иисус, то отправитесь в это страшное место и будете так гореть всю жизнь.
Мне ни за что не хотелось попасть в этот ад. Я был ужасно напуган, но не хотел, чтобы кто-то об этом знал. И я не хотел, чтобы туда угодил Рубен.
Иногда я плакал по ночам, думая о том, что дедушка с мамой могут туда попасть, если я не расскажу им об Иисусе, но я ни разу им ничего не говорил. Я решил, что, может быть, если они не будут об этом знать, то Иисус просто забудет про них и даст им попасть в то индейское место, куда все мы попадем, когда умрем. Но тут же у меня возникала мысль: а вдруг если я им не расскажу, то Иисус на меня рассердится, и я сам попаду в ад? От этого я плакал еще горше, но никому не давал увидеть моих слез. Вот только мне было совсем непонятно: зачем Иисусу отправлять туда меня, или дедушку, или маму, или Рубена? На картине, где он на коленях перед камнем, у него совсем незлобивое лицо. И очень добрые глаза.
Фермер тоже увидел, как я разглядываю картину.
– Тебе известно, кто это? – спросил он.
– Да, сэр. Это Иисус.
Мужчина улыбнулся.
– Так, значит, ты учишься в школе?
Мне не хотелось отвечать. Этот человек вызывал у меня страх. Он мог выведать обо всем, не задавая никаких вопросов. А я не хотел, чтобы он что-либо обо мне узнал. Не то он вполне мог посадить меня в свой грузовик да отвезти в интернат. И Рубена тоже. А Рубен ничего и знать не знает про Иисуса. И тогда тамошний священник станет прижигать ему ладонь и бить ремнем или делать с ним другие ужасные вещи.
Поэтому я просто опустил глаза и ничего не ответил.
Фермер положил ладонь мне на макушку, как обычно делал дедушка Рубену, и слегка потрепал волосы.
– Все хорошо, – успокоил он. – Не напрягайся. Ты не обязан мне ничего говорить.
Поначалу мне не было приятно, когда он прикасался к моим волосам. А потом понравилось. Это напоминало мне дедушку. Мне очень хотелось спросить: а как по его мнению, отправит ли Иисус дедушку с мамой в этот ад? И Рубена тоже? Однако спрашивать я не стал.
Рубен снова, опустившись на пол, взялся разговаривать с собакой. Глаза у пса были слезящиеся и грустные. Он и Рубен касались друг друга носами. Пес повиливал хвостом. Мне сразу вспомнился Мато. Но я постарался перестать о нем думать.
Рубен произносил что-то на собачьем языке. Он наделен особым способом общения с животными. Дедушка объяснял, что это нормально и что нам не стоит и пытаться понять их беседу. Наверное, примерно так же брат разговаривал с луговыми собачками, когда был совсем маленьким. Дедушка сказал, что это wakȟáŋ и что не следует отвлекать Рубена, когда он это делает.
Впрочем, фермер этого не знал. Подойдя поближе к Рубену, он спросил:
– Нравится тебе Мистер Боунс?[24]
Видимо, так звали пса. В жизни не слышал такой клички у собаки!
Рубен поднял взгляд. Вид у него был совсем растерянный. Мне кажется, он пребывал сейчас в сознании животного. Брат состроил мину, недовольно выпятив губы.
– Не надо со мной разговаривать.
Улыбнувшись, мужчина хотел было ему ответить. Но тут подошла его жена и, положив ему ладонь на плечо, покачала головой и что-то очень тихо сказала. Фермер кивнул и отошел.
Жена его склонилась к самому моему уху.
– Заботься о своем младшем братике, – заговорила она ласково и тихо, почти шепотом. Причем на индейском языке. – С ним нужно быть очень бережным.
– Да, мэм, – ответил я. – Постараюсь.