От кровавой луны давно осталось лишь воспоминание. В травах начали выводить свои трели луговые жаворонки да жуланы. Солнце скользило лучами по холмистому ландшафту, заполняя своим светом каждый овраг и ложбинку. Новый день постепенно пробуждался к жизни.
Во дворе у Одиноких Псов тоже царило оживление. Мы с Карлом-Мартином вносили уже последние штрихи, сооружая новый стол из старых досок, что прежде стояли прислоненными к дому. Ида руководила женщинами: Ри и Лилли сновали взад-вперед, вынося из кухни миски со снедью и всякую столовую утварь.
Все мы были рады переключиться на что-то более практическое. После пережитых за ночь впечатлений мы с облегчением брались за то, что вроде бы способны были контролировать.
Из дома веяло ароматами рагу из бизоньего мяса и жарящихся лепешек. Я был голоден до смерти. И остальные наверняка тоже. Все мы – за исключением, быть может, Два-Пальца и брата Джеймса – за сутки ни разу полноценно не поели.
Ри нам раздала по ломтю хлеба, намазанного wóžapi, чтобы мы как-то продержались, пока не приготовится еда. Я непроизвольно поглядел на Рубена. Тот сидел рядом с братом Джеймсом на склоне холма, наблюдая, как Леви бросает палку Мистеру Боунсу. Увидев, что принесли wóžapi, мальчонка восторженно взвизгнул и сжал кулаки, словно готов был разорваться от радости.
Старик медленно двинулся к дому. Руки у него ужасно тряслись. Я волновался, что он слишком себя переутомил. В голову невольно приходила мысль, что, может статься, эти его врачи-wašíču не так и ошибались.
Ида выкатила свое кресло на середину двора.
– Садитесь все! Садитесь! – замахала она руками, будто бы сгоняя нас к столу. Улыбка ее была светлой и сияющей, как это утро.
Мы попритаскивали все, что можно было использовать как сиденье, и наконец дружно заняли место за столом.
Нетвердой походкой Одинокий Пес вышел из дома. В руках у него было нечто, завернутое в красную тряпицу. Леви при виде дедушки подскочил и помчался помогать ему идти. За ним потрусил и Мистер Боунс.
Лилли что-то шепнула на ухо Два-Пальца. Тот быстро сбегал в дом и вернулся с креслом-качалкой. Поставил кресло во главе стола и помог старику в него усесться.
Устроившись поудобнее, Одинокий Пес поманил к себе рукой обоих мальчиков:
– Леви! Рубен! Подойдите сюда.
Мальчики тут же подбежали и встали по бокам от него, точно доверенная свита.
Подождав, пока все мы полностью не обратимся во внимание, старик сказал:
– Хорошо. А теперь, Леви, я хочу задать тебе вопрос. Что для мужчины племени лакота означает быть хорошим человеком?
Вопрос прозвучал, точно гром среди ясного неба. Я не понимал, то ли это тоже был какой-то ритуал, то ли старику просто что-то внезапно пришло на ум.
Леви расправил плечи, вытянулся в струнку. Создавалось впечатление, будто он ожидал этого вопроса и уже готов был на него ответить.
– Хороший мужчина служит другим людям и ничего не требует для себя, дедушка.
– Верно. А что еще?
– Он почитает стариков. Он не кричит и не хвалится. Он всех ставит впереди себя, а о себе думает в последнюю очередь.
– Молодец, Леви. Все это очень хорошо. Ты отлично усваиваешь.
Старик отвернулся от Леви, будто бы начатый урок внезапно оборвался, и обратился к остальным:
– Прежде чем мы приступим к пище, я хочу поведать вам одну историю.
Ни один из нас до конца не понимал, что происходит, и уж точно в еде все были куда больше заинтересованы, нежели в каких-либо рассказах. Но мы являлись его гостями и должны были уважать его желания.
Одинокий Пес откинулся на спинку кресла.
– Вы, внуки, садитесь, – жестом он велел Леви и Рубену расслабиться. – Дайте я расскажу одну историю из той поры, когда я еще играл в бейсбол в тридцатых. Я тогда уже считался одним из стариков в команде, но все еще способен был и поймать мяч, и ударить по нему как надо. Так что, когда игра бывала не слишком важной, меня пускали поиграть на правом поле.
Как-то раз наметился у нас матч в Бисмарке, это в Северной Дакоте. Против нас играла команда под названием «Черчиллз». А команда у них была сплошь из негров – таких вот, как у нас брат Джеймс. Не знаю почему. У нас в окрестностях вообще негритянских поселений не было. Многие из нас и видели-то их впервые в жизни.
Так вот, отправили нас туда на матч с «Черчиллзами». Долго везли на автобусе. Всем хотелось посмотреть, как индейцы будут играть против негров. Весь город бурлил в предвкушении. Времена были тяжелые, и бейсбол для фермеров wašíču являлся единственной возможностью отвлечься от невзгод. Съезжались семьями со всей округи.
Я бросил взгляд на Карла-Мартина, тот тоже посмотрел на меня и пожал плечами.
– Так вот, высаживаемся мы из автобуса и видим, как разогревается их игрок. Питчер, как после оказалось. Длинный такой, жилистый парень, который выполнял свой хай-кик выше, чем мы вообще когда-либо видели. Когда мяч от него попадал в перчатку кэтчера, то звук был такой, будто стреляли из винтовки. Кто-то подсказал нам, что зовут этого парня Сэтчел Пейдж.
И вот матч начинается, выходим мы на позиции, один за другим, выстраиваемся, бэт наш изготавливается, наблюдая за этим парнем-питчером, что ноги вскидывает выше нашей головы. Он отступает назад, делает подачу – и мы даже заметить не успеваем, как мяч оказывается в перчатке у кэтчера. Черт! Мы и сообразить-то ничего не смогли! В жизни не видел ничего подобного.
За всю игру ни один из нас не смог отбить его подачу, за исключением Чифа. То ли он просто молотил вслепую, то ли был слишком с бодуна, чтобы что-то соображать, но каким-то чудесным образом он все же попал битой по мячу и отбил его в центральное поле, мимо игрока со второй базы. Уж не знаю, кто был больше удивлен тогда – этот Сэтчел Пейдж или наш Чиф. Все, что я помню, – это как толпа фермеров на трибунах взревела, а Чиф направился, пошатываясь, к первой базе, причем так медленно, что те могли бы успеть перебросить мяч обратно кэтчеру, да еще и Чифа походя осалить. Но он все же добрался раньше и стоял там, пыхтя и отдуваясь. И все вокруг вопили от радости, скакали, улюлюкали. А как игра закончилась, этот парень Пейдж подошел к нам, улыбаясь во весь рот, похлопал Чифа по плечу и вручил ему тот мяч, что он отбил. Подписал, как водится, и все такое. О, как же Чиф этим мячом гордился! Повсюду возил его с собой. Всем и каждому показывал, куда бы ни приехал. А когда Чиф внезапно куда-то исчез, этот мяч остался у меня. И с тех пор лежал на полке. Ждал, видимо, нужного человека и нужное время.
Одинокий Пес развернул красную тряпицу, вынул из нее старый бейсбольный мяч и протянул его Два-Пальца.
– Думаю, сейчас то самое время и вы – тот самый человек.
Два-Пальца уставился на старика широко раскрытыми глазами, как ребенок, взял мяч и поднял перед собой, точно величайшую в мире драгоценность.
– Вон видишь? – указал старик скрюченным пальцем на мяч. – Вот тут этот Сэтчел Пейдж и расписался.
Мальчики подобрались поближе, чтобы получше разглядеть на мяче подпись. Они понятия не имели, кто такой этот Сэтчел Пейдж, но хорошо помнили, что им велено было никогда даже не прикасаться к этому мячу на полке. И теперь их дедушка отдавал этот мяч «злому школьному дядьке», который разбил дедушкину трубку и хотел похитить Рубена.
Одинокий Пес терпеливо подождал, пока мальчики как следует рассмотрят подписанный мяч, и заговорил лишь тогда, когда те утолили любопытство.
– Ну что, правнуки мои, вы понимаете, почему я это сделал?
Рубен насупил брови. Леви поглядел на деда, но ничего не сказал.
– Леви, вот ремень, что ты теперь носишь, – указал старик на пряжку у мальчика. – Для мистера и миссис Стейнбах это последняя память о сыне, и они отдали ремень тебе. Рубен, вот ты носишь эти штаны и эту рубашку. Миссис Стейнбах сама сшила их когда-то для своего сына. И теперь сама же укоротила и ушила их, чтобы тебе село по размеру. Когда-то они касались тела ее сына. Своими руками она стирала их, зашивала, готовя ему одежду каждый новый день. И теперь она перешила их и подрезала, чтобы отдать тебе.
Лилли тихонько заплакала, шмыгая носом.
– Вы, ребятки, понимаете, что я сейчас сказал?
У Леви на лице возникло странное выражение. Как будто бы он еще глубже ушел в себя.
Одинокий Пес умолк, и за столом повисла тяжелая тишина. Я перевел взгляд на Иду. Та сидела с понимающим, многозначительным лицом.
– Ну вот, – бодро сказал старик, словно донеся до нас все, что хотел сказать, – а теперь примемся за еду. Ри, не угостишь ли наших друзей своим вкуснейшим wóhaŋpi?
Ри принялась раскладывать по плошкам и передавать по кругу бизонье рагу. Лилли принесла с колонки воды и разлила всем по кружкам.
– Wačhíwiŋ? – спросил старик, кивая на сумку Иды.
Ида достала свою ракушку, запалила в ней кедровые лучинки со «сладкой травой» и, загасив огонь, помахала ладонью, чтобы священный дымок растекался по всему столу.
– Сегодня славный день, – возвестил старик, поднимая свою кружку.
И все в ответ подняли кружки, словно поддерживая тост.
Солнце поднималось все выше, с запада поддувал теплом легкий ветерок. Перекликивались птицы, травы шелестели на ветру. На холме у Скалы бабочек эти самые бабочки сбивались стайками, образуя сполохи белого и желтого цвета. День все больше приобретал черты праздника.
Ели мы с радостью и величайшим аппетитом. В бизоньем рагу, которого я ни разу еще не пробовал, чувствовался аромат пряных трав и кислинка ягод.
Так мы и сидели за самодельным дощатым столом под всходящим на небосклон солнцем, передавая друг другу блюда и впервые разговаривая всей компанией. Атмосфера в нашем кругу царила теплая, полная братского духа и оптимизма.
Два-Пальца с братом Джеймсом втянулись в какую-то свою оживленную беседу. Я с изумлением обнаружил, что мой бывший начальник, оказывается, способен с кем-то по-человечески общаться. Между ними явно сложилось что-то вроде дружбы. Два-Пальца что-то говорил, и брат Джеймс громко покатывался со смеху, отчего сотрясался весь наш стол.
Ида разговаривала со всеми по очереди, стараясь физически прикоснуться к тем, до кого могла дотянуться рукой. Даже с Ри, которая всегда казалась такой отстраненной и не расположенной к человеческому общению.
Карл-Мартин большей частью сидел молчаливо, лишь время от времени вставляя в разговор свои комментарии, когда считал это уместным, но в основном просто довольно присутствовал на заднем плане. Лилли хлопотала, без конца бегая на кухню и обратно, принося то кофе, то жареный хлеб и все справляясь, не нужно ли кому-то что-нибудь еще. Она была на седьмом небе от счастья. Здесь была ее семья, которой ей всегда так не хватало.
Рубен вовсю уписывал хлеб, щедро намазанный wóžapi.
Один Леви ничего не ел. Он молчаливо сидел, слегка отодвинувшись от общего стола. И крепко обняв за шею Мистера Боунса.
Я хотел было вовлечь Леви в разговор, но Ида, заметив это, покачала головой.
Когда с горячим было покончено, Ри пошла в дом и вернулась с целой большой миской wasná. Рубен, радостно взвизгнув, тут же набросился на угощение. Однако Ри погрозила ему пальцем:
– Прежде обнеси остальных. И старших в первую очередь.
Мальчонка недовольно сморщился, но все же понес миску от одного к другому, с подчеркнуто церемонным видом предлагая угоститься.
Когда Рубен дошел с блюдом до брата, Леви мотнул головой и отвернулся.
– Это же wasná! – воскликнул Рубен. – Мамино!
Но Леви вновь покачал головой. Тихонько выйдя из-за стола, он отправился на холм, к земляной насыпи, где мы раскуривали трубку. Мистер Боунс побежал за ним по пятам.
Там мальчик застыл неподвижно, отвернувшись от нас и глядя на восток.
Ри, Одинокий Пес и Ида внимательно за ним наблюдали. Остальные оживленно продолжали разговор, но чувствовалось, что сейчас что-то должно произойти.
От молчаливой неподвижности Леви делалось не по себе. Это напоминало мне старые «позированные» фото Эдварда Кёртиса[138] с индейскими вождями – такими величественными, такими далекими и недосягаемыми. Я старался по-прежнему участвовать в разговоре за столом, но все же никак не мог отвлечься от Леви на холме.
Одинокий Пес тоже не упускал мальчика из виду. Старик тихо сидел, сцепив пальцы у подбородка и напряженно глядя, как Леви с Мистером Боунсом стоят, уставясь на восток.
Наконец, словно почувствовав на себе дедушкин взгляд, Леви обернулся и посмотрел на него с верхушки холма. И это не был взгляд мальчишки.
Они долго глядели друг другу в глаза не шевелясь, словно скованные этим взаимопониманием. Затем Леви расправил плечи и, спустившись с холма, остановился перед Одиноким Псом.
– Дедушка, – заговорил он, – ты спрашивал, что должен уметь лакота, чтоб считаться настоящим мужчиной.
– Спрашивал, – кивнул старик.
– Я тебе сказал, что он должен служить другим и ничего не требовать для себя. Что он должен почитать стариков, заботиться о слабых и думать о себе в последнюю очередь.
– Именно так, – ответил Одинокий Пес.
Теперь уже все, умолкнув, следили за их разговором. Старик продолжал кивать, давая возможность Леви без спешки выразить свою мысль.
– Но есть и еще кое-что, – продолжал Леви. – Он должен быть готов пожертвовать чем угодно.
Одинокий Пес пристально уставился ему в глаза.
– Он должен быть готовым по своей воле отдать то, что ему всего дороже. Как мистер Стейнбах отдал ремень. Как миссис Стейнбах отдала одежду сына.
Старик кивнул и еле заметно улыбнулся.
Леви вытянулся во весь рост. Теперь он казался выше и старше – словно демонстрировал своему дедушке нечто такое, чего не было прежде.
Затем он прошел вдоль стола и остановился прямо передо мной. Мистер Боунс все так же держался у его ноги.
– Вот, – сказал Леви.
Я не совсем был уверен, что он хочет этим сказать.
Тогда Леви опустил ладонь на спину пса и легонько подтолкнул его ко мне:
– Возьмите.
Я поглядел на Одинокого Пса. Тот одобрительно кивнул. Лицо у него было строгим, но глаза лучились радостью.
– Нет, – ответил я, постепенно сознавая, что происходит. – Я не могу…
– Нельзя отвергать подарок, мистер Дэнтон, – мягко проговорил Одинокий Пес.
Леви твердо глядел мне в глаза. Прежде он ни разу этого не делал.
Мистер Боунс как будто хорошо понимал, что происходит. Пес прижался ко мне головой и лизнул руку.
Леви отступил на шаг и отвел взгляд. Передача подарка была исполнена.
Я даже не представлял, что сказать в ответ или же сделать.
– Ты уверен? Ведь ты же…
Но Ида выразительно мотнула головой, не давая мне закончить. Происходило нечто более великое и значимое, чем чьи-то частные эмоции.
Я пребывал в полной растерянности, не находя нужных слов. Все это оставалось за пределами моего понимания.
Зачарованное молчание нарушил Рубен, подбежав к брату Джеймсу. В руке он сжимал подаренную Идой маленькую каменную khéya.
– Это для меня самое дорогое, – сказал он. – И я хочу подарить ее брату Джеймсу. Я тоже хочу быть как мужчина.
Брат Джеймс, благослови его бог, сразу нашелся, какой принять тон. Он приобнял Рубена за плечи и наклонил голову, чтобы мальчик мог потереть ладошкой его волосы.
– Скоро будешь, – улыбнулся он. – Но пока твое время еще не пришло. Часть тебя, конечно, древнее, чем эти вот холмы. Но остальному еще надо пройти долгий путь. Так что лучше храни эту маленькую khéya у себя, пока эти две части тебя не сойдутся.
При этом брат Джеймс подмигнул Одинокому Псу. Старик широко улыбнулся ему и незаметно отсалютовал ладонью. Рубен надулся и быстро сунул черепашку обратно в карман. Сказать по правде, он, похоже, только рад был, что khéya осталась у него.
Леви при этом даже не шевельнулся. Он все так же стоял прямо передо мной, упершись взглядом в землю. А Мистер Боунс продолжал лизать мне ладонь.
Я испытывал сейчас нечто среднее между стыдом и благодарностью. Боунс поднял ко мне свою серую морду со старчески слезящимися глазами. Меня охватило чувство, которое я не переживал с того дня, когда последний раз общался с Симпатюней. Мне необходимо было что-то сказать, что-то сделать, выразить почтение тому, что Леви только что совершил.
Простое «спасибо» здесь показалось бы бесцветным и нелепым. Обнимать в ответ – совершенно недопустимым. Наконец я, запинаясь, произнес нужные слова:
– Philámayaye, Леви. Благодарю тебя. Ты преподнес мне величайший подарок. – Слова, слетевшие с моих губ, прозвучали неуклюже.
Леви кивнул. Он глядел на меня сейчас с такой высоты, которой мне не дано было достичь или дотянуться пониманием. В этот момент скорее он казался мужчиной, а я – мальчиком.
Он снова подошел к прадеду. Одинокий Пес обнял своего правнука. Между ними сейчас царило чувство гордости, не требующее лишних слов.
– Ну что, друзья, раскурим вместе трубку еще разок, – предложил старик.
Мы собрались в круг. Мистер Боунс теперь держался у моей ноги, глядя на меня своими глубокими, полными души глазами. Как будто бы все понимал.
Одинокий Пес снова развернул трубку, любуясь, воздел перед собой, не скрывая гордости от того, что сотворили его потомки.
– Рубен, ты можешь соединить ее.
Мальчик ликующе пискнул и торопливо взял в руки черенок и чашу. Ласково погладил вырезанную там khéya и, наморщив нос, соединил две части.
Ида пошарила в сумке и вытащила кожаный мешочек с čhaŋšáša своего деда. Передала его Леви, и тот правой рукой набил чашу трубки, поплотней утрамбовав в ней смесь. Все это он проделал уверенно и внушительно.
– Мистер Два-Пальца? – позвал Одинокий Пес.
Два-Пальца на миг удивленно замер. Затем достал спички и с величайшим почтением и церемонностью запалил čhaŋšáša. Одинокий Пес сделал глубокую затяжку и выпустил дым к голубому утреннему небу. Мы завороженно смотрели, как он струится вверх и рассеивается в наступающем дне.
Дальше мы друг за другом затягивались, не торопясь прокручивая трубку по ходу солнца, как нас научили, после чего передавали ее дальше.
На этот раз мы не испытывали ни страха, ни прежней неуверенности. Так, из рук в руки, трубка обошла полный круг и вернулась к Одинокому Псу. Он отщипнул истлевший край смеси, вытряхнул в ладонь пепел.
Некоторое время старик стоял, переводя взгляд с одного на другого. А облака летели над нами, точно бесплотные духи, и стайки бабочек, подобно бело-желтым лентам, порхали над степными цветами и травами.
Убедившись, что мы прочувствовали всю важность момента, Одинокий Пес чуть склонил голову набок и просто сказал:
– Думаю, на сегодня всё.
После чего развернулся и похромал к дому. У порога старик снова обернулся к нам и сверкнул своей озорной улыбкой.
– Теснее кровного родства, – напомнил он и шагнул за дверь.