Наверное, мне не следовало устраивать песнопения, когда вокруг было так тихо и утро только наступало. Но иногда просто возникает этакое особое чувство, и песня сама просится наружу. К тому же меня попросил об этом малыш Рубен. Подбежал, обхватил меня ручонками и затараторил мне тихонько своим тоненьким детским голоском, будто бы по секрету: «Спой ту просыпательную песню, что ты пел нам с Леви!»
Сперва я призадумался, а потом вспомнил. Когда мы ехали с ними в машине, я пытался подобрать что-нибудь достаточно спокойное, чтобы разбудить ребят как можно ласковее. А брат Джеймс ничего не знает более плавного и нежного, чем Motherless Child. Потому и начал напевать ее тогда в машине. Что-то наполовину колыбельное. Я даже и не думал, что этот пацаненок ее запомнит! А вот гляди ж ты! Еще и снова просит спеть!
И должен сказать, мальчонка сделал очень удачный выбор. Хотя чему уж тут удивляться! Он ничего не смыслит в музыке – но она будто проходит сквозь него. Должно быть, этим утром он почувствовал нечто такое, что вызвало в его памяти эту песню.
Я взял его на руки и стал напевать очень тихо, чтобы мог расслышать только он.
– Мне эта песня нравится, – сказал Рубен.
– И мне тоже. В ней столько любви и печали, тесно переплетенных меж собой.
Он поглядел мне в глаза. На щеках у него еще блестели слезы.
– У меня тоже печаль.
Он положил голову мне на грудь.
– Мне очень грустно из-за дедушки. Я не хочу, чтобы деда умирал.
Я прижал к себе мальчонку.
– Лучше сейчас пока об этом не думать. Отодвинь свою печаль и думай обо всем хорошем, что сегодня произошло.
– Но доктор-wašíču сказал, что деда не доживет до первого снега. А вдруг снег прямо завтра выпадет?
Не будь это настолько трогательно, я бы, наверное, засмеялся.
– Не переживай так сильно из-за этого. Тут еще и лето не закончилось. К тому же врачи, бывает, и ошибаются. Просто порадуйся тому, что ты наконец дома, и наполнись любовью ко всем тем, кто тебя тут ждал.
Он потрогал пальцем отпечаток своей ладошки у меня на щеке.
– А ты мне нравишься, дядя с головой tȟatȟáŋka.
Я еще крепче прижал его к себе.
– Нравиться – мало, – усмехнулся я и, опустив Рубена на землю, начал петь. Сперва очень приглушенно, просто позволяя песне нарушить царящую вокруг тишину.
Довольно скоро музыка вовсю полилась по холмам и ложбинам, а я уж постарался выложиться на полную. Я б не мог ее остановить, если бы и хотел: сам новый день вызывал ее из меня, и она казалась такой же естественной, как всходящее солнце. А потому я просто пел, пока не излил ее до конца. И к тому моменту, как песня закончилась, я чувствовал себя практически опустошенным.
Старик явно был доволен услышанным. Он подошел ко мне, положил мне руку на плечо. Его прикосновение словно бы прошло сквозь меня. Индеец что-то пробормотал на своем языке, затем взял в ладони обе мои руки. Он широко улыбался, и в его глазах лучилось нечто сродни любви.
– А вот вас я ждал больше, чем кого бы то ни было, – сказал Одинокий Пес.
От его слов у меня загорелись щеки, и все же я почувствовал большую гордость.
Индеец придвинулся ко мне вплотную. Он был просто маленький сухонький старичок – но сколько же величия в нем чувствовалось!
– Наш народ всегда внимал голосу Создателя, – продолжил он. – Его не услышишь ни в церквях, ни в каких-то человеческих речах. Мы улавливаем его во всем, что подарил нам Создатель. В деревьях, в животных, в траве, в водах рек и озер. Но эти голоса более не имеют прежней силы. И кто знает, вдруг они и вовсе нас оставят, если мы разучимся их слышать. Сейчас они говорят с нами так тихо, что мы едва способны различить. И это вселяет в меня глубокую печаль. Однако мой маленький правнук, – кивнул старик на Рубена, – по-прежнему их слышит. Для него эти голоса звучат очень мощно. Он услышал их, едва пришел в этот мир. Он даже сам пока не понимает, что именно до него доносится. И тем не менее через него говорит с нами Создатель.
Старик крепко сжал мои руки, словно желая убедиться, что я внимательно его слушаю.
– Нашему народу необходимо слышать этот голос. Это нужно для того, чтобы мы не забыли, кто мы. Прежде я опасался, что Рубена раздавит мир wašíču. Боялся, что его голос будет для нас утрачен. Но затем я услышал, как вы поете вместе. И понял, что вы сумеете уберечь его дух в целости, не дадите его сокрушить. – Он продолжал цепко держать меня за руки, не желая отпускать. – Рубен ни за что не должен потерять свой голос. Создатель вас призвал, чтобы этот голос сохранить. Вы должны быть рядом и учить его. Должны петь вместе с ним. Вы должны помочь Рубену обрести свой голос и принести его людям. Готовы ли вы к этому?
Я чувствовал, что вот-вот заплачу. Еще ни разу никто не просил меня о таком.
– Я всю жизнь пою песни Великому Творцу, мистер Одинокий Пес. И если я способен помочь этому мальчику научиться песней выражать свой дух, то можете не сомневаться, я сделаю все, на что способен, чтобы этого добиться.
Мне, может, не следовало бы так по-простому разговаривать с таким великим человеком. Но я как будто чувствовал глубоко в себе нечто такое, что уже не один год пыталось излиться наружу. Это было что-то вроде великого «спасибо», которое я все эти годы хотел сказать мисс Латрисии за все, что она когда-то сделала, помогая обрести свой голос одинокому черному мальчишке. Мальчишке, который бродяжничал по городам и до которого никому не было дела. И если сейчас я мог сделать это, помогая другому мальчонке найти голос, то значит, точно на небесах есть Господь Бог, решивший дать мне такой шанс. И уж можете не сомневаться, брат Джеймс сделает все, чтобы этот шанс не упустить!