Чайник на плите уже вовсю кипел. Наш wóhaŋpi обещал выдаться на славу. Мясо tȟatȟáŋka, что дал нам Tȟuŋkášila Одинокий Пес, было ароматным, как трава и цветы прерий. Я еще добавила к нему хороших специй. Так что всех нас ждал чудесный пир.
Ри как раз заканчивала готовить wasná, когда в дверях показался Карл-Мартин. Лицо у него казалось каким-то тревожным.
– Дедушка Одинокий Пес хочет, чтобы все вышли во двор. Мне кажется, что-то не так.
Ри выронила ложку. На лице у нее показался страх.
– Дедушка в порядке?
– Не знаю. Вроде бы да.
– А мальчики?
– Трудно сказать. Рубен плачет.
Она метнулась мимо нас и выскочила из дома.
– О боже, – ахнула Лилли. – Нам тоже лучше туда пойти. Надеюсь, ничего плохого не случилось.
– Я думаю, там все в порядке, – сказала я. У меня возникло сильное предчувствие. – Мне кажется, я знаю, в чем дело.
Лилли сильно перепугалась за мальчиков.
– Что же там, по-твоему, Ида?
– Я думаю, он им кое-что сообщил. Наверное, именно поэтому он и пожелал, чтобы мальчики остались с ним на холме.
– Но что? Что же он мог такое им сказать?
– Он сам нам поведает, если захочет, чтобы мы это знали. Пошли во двор, там увидим.
Лилли устремилась вперед. Ей хотелось нагнать Ри.
Карл-Мартин спустил мое кресло со ступенек во двор. Скатывал он уверенно, руки у него куда сильнее, чем у Дэнтона.
– Что-то мне тревожно, Ида, – признался Карл-Мартин.
Я накрыла ладонью его руку.
– Нам надо просто подождать.
Забрезжили первые лучи рассвета. Aŋpétu-Wí уже всходило на холмы, хотя еще и прятало свое лицо. Áŋpó-Wičháȟpi тоже по-прежнему сияла, хотя и не так ярко. День постепенно сменял ночь.
Tȟuŋkášila Одинокий Пес стоял вместе с мальчиками у костра. Увидев его, я поняла страх Карла-Мартина. Леви держался молодцом, хотя лицо у него и дрожало – как у мальчишек, старающихся не заплакать. А у Рубена глаза были как у перепуганного зверька.
Tȟuŋkášila стоял посередине между правнуками. Он был тих и недвижен, как будто безжизнен. Я поняла, что его дух отправился куда-то вдаль и пока что не вернулся.
Мистер Боунс стал трогать лапой Рубена, скуля и потявкивая. Ему тоже, видно, сделалось страшно.
– Дайте моим внукам воды, – сказал Tȟuŋkášila Одинокий Пес. Прозвучало это очень тихо, будто бы издалека. – Они заслужили того, чтоб утолить жажду.
Для себя он воды не попросил. Взгляд у него был отсутствующим. Словно глядящим в очень далекие края.
– Я мальчикам уже кое-что сообщил, – продолжил он. – Теперь желаю донести это до вас.
Он подождал, пока все застынут во внимании.
– Я побывал у доктора wašíču. Он сказал, что мне осталось немного. Что я, скорее всего, не увижу первого снега.
Рубен горестно взвыл.
Tȟuŋkášila тронул его за плечо:
– Не надо, внучок. Не стоит плакать. Создатель каждому из нас дает свое время. Мое уж подошло к концу.
Рубен сильно наморщил лицо, сжал кулаки и начал громко всхлипывать. Леви уставился перед собой невидящим взглядом.
У Ри в глазах виднелись слезы, но удивления не было. Наверное, она уже все поняла.
– Я хочу, чтобы все вы сели, – сказал Tȟuŋkášila. – То, что я скажу, очень важно.
Все послушно расселись у костра.
– Леви, принеси чашу своей бабушки. Она на полке. Налей в нее воды из бутыли на полу. Той, что я велел тебе никогда не пить. Я хочу, чтоб ты принес ее сюда.
Леви убежал в дом. Вскоре послышался звук льющейся воды. Наконец мальчик вернулся с деревянной миской, что прежде стояла на полке. Шел он быстро, стараясь не расплескать и держа емкость прямо перед собой.
– Хорошо, tȟakóža[134]. Теперь поставь ее на землю.
Затем Одинокий Пес оглядел всех нас и сказал:
– Я хочу, чтобы каждый из вас взял в руку немного земли. И каждый положил ее в эту чашу.
Земля здесь была рыхлая, ее легко было брать пальцами. Дэнтон вложил и мне в руку немного. Я ссыпала ее в чашу с водой. И все проделали то же самое.
– Рубен, перемешай, – велел внуку Tȟuŋkášila. – Это вода из священной Mníšoše. Мешай, пока вода с землей не станут едины.
Рубен часто-часто дышал, руки у него тряслись.
Затем Tȟuŋkášila вынул из кармана кожаный мешочек. Вручил его Леви:
– Высыпь это в воду.
Мешочек был доверху набит красной каменной пылью. Леви осторожно высыпал ее в воду.
– Это осталось от моей прежней čhaŋnúŋpa. Мешай, Рубен, пока вода, земля и пыль не станут едины.
Рубен еще сильнее заработал руками. Он тяжело дышал и что-то приговаривал на зверином языке. В глазах у него застыли слезы. Мешал он до тех пор, пока содержимое чаши не превратилось в жидкую грязь.
– Теперь остановись, – велел Tȟuŋkášila. – Дай я взгляну на твои руки.
Рубен вскинул ладони. Они были красными от каменной пыли.
– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты макнул руку в эту массу и коснулся щеки каждого из наших друзей. Оставь на каждом свой отпечаток ладони. – Tȟuŋkášila коснулся левой стороны груди. – С той стороны, где сердце.
Рубен кивнул. Он все так же плакал и весь дрожал.
Tȟuŋkášila повернулся к нам. Медленно оглядел всех.
– Вы позволите Рубену сделать отпечаток руки?
Мы согласно закивали.
Рубен опустил ладонь в жидкую грязь. Двинулся по кругу, подходя к каждому, прикладывая ладонь к его щеке и оставляя красноватый отпечаток. Следом за ним шел Леви. Бережно нес чашу.
Подняв руку, я осторожно потрогала отпечаток на щеке. Он казался теплым.
Другие тоже коснулись своего лица.
– Рубен оставил на каждом из вас след этой земли, – возвестил Tȟuŋkášila Одинокий Пес. – Он сделал это с той стороны, где сердце. Вы можете смыть землю с лица, но вы не в силах смыть ее со своего сердца. А теперь, мои друзья, давайте разожжем костер поярче, и я поведаю вам, для чего на самом деле вы здесь собрались.