Я стараюсь не засыпать на ходу, но у меня плохо выходит. Не представляю, как удается не спать остальным – если, конечно, удается. На протяжении последних часов я то приходил в ясное сознание, то вновь куда-то уплывал.
Единственное, о чем остается думать, – что все эти люди сделаны из более прочной стали, нежели я. Или меня до предела вымотали стресс от степного пожара, да «истребитель осей», да еще ответственность за то, чтобы все благополучно досюда доехали. Или, быть может, я просто старею.
Заметив мой изнуренный вид, Ида потянула меня в сторонку.
– Идите-ка вы немного поспите.
Меня не пришлось уговаривать дважды.
Отправившись к пикапу, я забрался в кузов. Мистер Боунс преданно потрусил за мной. Я собирался оставить пса спать на земле, но он так громко нюнил у машины, что я был вынужден подсадить его в кузов и позволить разделить со мною кучу ветоши, заменившую мне покрывало и подушку.
Проспал бы я, наверно, до разгара дня, если бы пес не начал толкать меня, сопеть в ухо и подрагивать лапами в своем собачьем сне.
– Господи, Боунс, – проворчал я, натягивая на плечи старую куртку, – с тобой спать – как в преисподней.
Он открыл глаза, протяжно дохнул на меня своим прогорклым собачьим дыханием и снова заснул.
Я сел, уставясь в темноту, и даже не сразу сообразил, где я. Самый край неба на востоке начал подергиваться розовым, далекие холмы стояли сумрачными тенями, точно вырезанные из картона.
От дома Одинокого Пса доносились приглушенные голоса. Несколько фигур сгрудились вокруг небольшого костерка сбоку двора.
Медленно в памяти проступил вчерашний день. И то, как я вкатывал кресло Иды на холм, и то, как старик Одинокий Пес попросил Два-Пальца запалить čhaŋnúŋpa, и то, как Рубен с братом Джеймсом пели эту привязчивую и совершенно потустороннюю песню.
Меня вдруг с испугом осенило: ведь мы же должны дожидаться, пока Одинокий Пес вместе с мальчиками спустится с холма. Утренняя звезда, которая, по словам лакота, отделяет ночь ото дня, уже светилась над самым горизонтом.
– Пошли, Боунс, – позвал я. – Надеюсь, мы не опоздали.
Я спустил его с кузова на землю и заторопился к костру.
Карл-Мартин, брат Джеймс и Два-Пальца сидели друг против друга на старых пеньках. Костер почти прогорел, превратившись уже в груду тлеющих углей. Время от времени в нем просыпался язычок пламени, когда занималась какая-нибудь тоненькая ветка, быстро обращавшаяся в пепел.
– Ну, с возвращением, – усмехнулся при виде меня Карл-Мартин. – Удалось немного выспаться?
Холм по-прежнему был окутан темнотой.
– А они что, еще там? – спросил я.
Карл-Мартин указал на утреннюю звезду:
– Вот только что показалась.
На верхушке холма возникло некое движение. Три фигуры начали медленно спускаться в нашу сторону. Шли они вплотную друг к другу.
Когда они приблизились немного, стало видно, что Леви поддерживает дедушку под правую руку, а Рубен идет, вцепившись в левую. Старик, казалось, неуверенно держался на ногах.
Едва увидев мальчиков, Мистер Боунс припустил к ним, хромая и радостно повизгивая. Хвост у него вертелся, как пропеллер.
– Может, нужно им помочь? – спросил я.
– Нет, – ответил Карл-Мартин. – Нам надо просто ждать.
Три фигуры медленно и осторожно двигались по неровной каменистой земле.
– Разбужу-ка я костер, чтобы им было лучше видно, – предложил Два-Пальца. Он поворошил красные угли, и на них сразу полыхнуло пламя.
Когда троица приблизилась, мне стало ясно, что что-то не в порядке. Леви держался напряженней обычного, выпятив подбородок и глядя прямо перед собой. А Рубен, заплаканный, без конца всхлипывал, крепко вцепившись в дедушкину руку.
Брат Джеймс поднялся, уступая место Одинокому Псу. Но старик отмахнулся, оставшись стоять.
– Сходите за женщинами, – велел он.
В его голосе звучало нечто такое, чего прежде я не слышал.