Мисс Латрисия всегда меня учила: «Если оказываешься в незнакомой ситуации и не знаешь, что делать, то постарайся просто быть полезным».
Когда старик велел нам спуститься с холма, но никуда не уезжать, я как раз и почувствовал себя в такой вот ситуации. А потому решил развести костерок. Понятно, что небольшой – здесь все же очень засушливый край. Но на этих высоких равнинах ночами бывает страшно холодно, даже и летом. Так что, соорудив маленький костерок, я сделаю, пожалуй, полезное дело.
Я все размышлял о том, что же произошло там, на холме, в этом действе с трубкой. Мне это все напомнило такое, что бывало со мной не раз: когда поёшь, поёшь – и вдруг в какой-то момент как будто что-то случается, и нет уже ни времени, ни пространства, и ты существуешь просто здесь и сейчас, внутри этой песни.
Что-то похожее как раз и произошло, когда трубка прошла по кругу. Она всех нас втянула в нечто сокровенное.
Уж не знаю, что это за земляная насыпь, которую подготовил Леви. Я много повидал в жизни разных алтарей, и, надо думать, это что-то вроде того. Но вот когда торжественно соприкасались камни с трубкой – я вообще не понял, что это значит. Хотя тут уж как всегда: если люди во что-то верят, не надо им мешать, если только они не причиняют кому-то зло. А этот старик-индеец никому из нас не чинил ни вреда, ни обиды. Да, он призывал каждого из нас – но делал это, только чтоб возвысить.
Этот старик – вообще из тех, кого надо воспринимать очень серьезно. Таких людей раз-два и обчелся – тех, что видят тебя насквозь. Он глядит в глаза – и уже знает о тебе такое, чего ты и сам, быть может, доселе не знал. А потому, если он велел тут задержаться – значит, задержимся.
Женщины пошли в дом что-то стряпать. Не представляю, как им удается до сих пор не спать (небось, на ногах с раннего утра), но я рад, что они держатся. Я знаю, что бак у меня почти пустой, но в животе еще более пусто. Голод даже сильнее усталости. Да и все мы так, мне кажется. Мисс Лилли раздала нам по яблоку да понемногу хлеба, и это немного приглушило голод. А потом нам оставалось только сидеть, глядючи на небо, и ждать.
Костерок я развел без малейшего труда. Нашел возле задней двери небольшую поленницу, взял оттуда немного дров, сложил, поджег.
Довольно скоро подошел этот чувак по прозвищу Два-Пальца. Ни слова не сказал, просто встал перед костром. Его присутствие здесь казалось таким же бессмысленным, как и мое, а потому я решил проявить доброжелательность и немного поболтать с ним, снять неловкость.
– Присаживайся, облегчи ноги, – предложил я. А ноги у него, прямо скажем, было от чего облегчить – кило сто двадцать, не меньше.
Вообще, весь его вид являл глубоко въевшуюся вечную злобу и низость. Отвратительно искривленный рот, стреляющие по сторонам глазенки. Даже одежда выказывала гнусность натуры: замызганная рубашка с прорехами на локтях, грязные джинсы с полуоторванными карманами, сползающие ниже живота. Да и запах вокруг него витал… тоже так себе.
И все же Одинокий Пес, доверив этому типу запалить священную трубку, вызвал в нем разительную перемену. Теперь Два-Пальца казался не столько гадким типом, сколько потерянным, сбившимся с пути.
Кивнув, он опустился на бревно возле костра. Никаких дружеских чувств он у меня не вызывал. Но, как говорится, рыбак рыбака видит издалека, к тому же нет на свете двух более схожих людей, чем те, кто всю жизнь были отвергнутыми, привыкшими глядеть на чужой праздник со стороны. А потому я рассудил, что смогу, пожалуй, найти для нас обоих точку соприкосновения.
– Вот же офигенное там, на холме, творилось! С этой трубкой и вообще всем прочим.
Он в ответ кивнул, но промолчал.
– Старик сказал, это ты все привел в движение, когда приехал забирать ребят да разбил трубку.
Он лишь пожал плечами. Тяжелый тип, и к бабкам не ходи. Для такого отвечать на вопросы – все равно как хлопать дверью.
Я слегка пошевелил костерок. Кверху полетели, кружась, искры.
Решил еще раз попытаться.
– Никогда ни на чем подобном не присутствовал. А ты?
– Пару раз бывал.
– Наверное, это большая честь – что старик именно тебя попросил зажечь трубку.
– Не ожидал.
Разговаривать с ним было как поддерживать огонь. Требуется время от времени ворошить, чтоб совсем не погасло. Слегка пошевеливая угли, я так ничего и не добился, а потому решил слегка увеличить напор и все же попытаться его разговорить.
– Ты сам-то лакота? – Я чувствовал, что индейская кровь смешана в нем с какой-то еще.
По лицу у него пролегла тень. Я даже испугался, что перебрал с этим расшевеливанием.
– Отчасти.
На лице у него ничего не отражалось, однако пальцы он сцепил крепко. Руки говорят о многом. Ладони он сжимал скорее нервно, чем сердито.
Я начал проникаться жалостью к этому человеку. Что я точно видел, глядя на него, так это одиночество. С этим ангелом-покровителем я промучился, считай, всю свою жизнь. Все эти «от ворот повороты», что он вечно мне устраивал, нужны были просто для того, чтобы ограждать меня от людей. Напротив меня сейчас сидел ужасно одинокий человек.
А еще кто-то в одиночестве впадает в тоску, а кто-то становится ожесточенным – как собака, кусающая, чтобы ее не трогали. Вот я и подумал, что этот Два-Пальца как раз из тех, что «кусачие». Поэтому мне требовалось действовать поосторожней. Однако я ж видел, как он сидел и разговаривал с мисс Лилли и как старик доверил ему зажечь трубку. Так что я точно знал, что в нем есть и доброе начало – пусть даже он явился сюда как школьный «забирала» и нагнал страху на мальчишек.
– А ты знаешь, что имел в виду старик, когда говорил про звезду, что отделяет день от ночи? – спросил я.
Два-Пальца закурил сигарету. Затянулся. Кашлянул несколько раз. Мне его кашель не понравился. Глубокий был какой-то, нутряной. Есть о чем забеспокоиться.
– Áŋpó-Wičháȟpi, – ответил верзила. – Утренняя звезда. Индейцы верят, что она знаменует новые начинания.
– Так ты в этом, значит, сечешь?
– Не особо. Просто мой старикан так когда-то говорил. А он большей частью нес всякую хрень.
Он опять закашлялся. Раскатисто и влажно.
– С таким кашлем курево точно не на пользу.
Он тяжело поглядел на меня. Прищурившись так. Видимо, я все же хватил через край.
– Прости, не хотел быть назойливым. Просто я всегда замечаю такие вещи. Учитывая, что на жизнь я зарабатываю пением, то уже привык обращать внимание на кашель, горло и все такое прочее.
– Я не пою.
– А я не кашляю.
Я сильно рисковал, так отвечая. Он помолчал пару секунд. Я уж подумал, что разозлил кусачую собаку. Но Два-Пальца ответил мне чем-то похожим на улыбку. В которой скрывался совсем другой человек.
– А ты совсем не плохой мужик для черного.
– Ну, мне выбирать не приходилось, – усмехнулся я.
Он снова глубоко затянулся, уставился куда-то вдаль, как будто размышляя. Затем швырнул окурок в огонь.
– Ну да. Понимаю. Вот и мне тоже.