Я всегда считал, что священные ритуалы действенны лишь потому, что люди в них верят. Теперь я думаю иначе: люди верят в ритуалы, потому что они и впрямь имеют силу.
Учась в семинарии, я, помнится, наблюдал, как старые монахи на Страстную пятницу читают про Крестные стояния[130]. И ведь они не просто зачитывали про них – они полностью погружались в те события. Когда пробивало три – тот час, когда, по преданию, умер Иисус, – что-то внутри их тоже как будто умирало. Они рыдали, тряслись от волнения. Эти муки на кресте объединяли их в одно целое. Я же сидел там, как тот человек в Евангелии от Марка, кричавший: «Я верую! Я верую! Помоги одолеть мое неверие!» – но я не был к этому причастен.
Сегодня же, когда я стоял на вершине холма и затягивался трубкой, сделанной руками мальчиков, а после наблюдал, как дым от нее тянется в ночное небо навстречу кроваво-красной луне, я полностью вовлекся в это действо. Я словно очутился в таком месте, о котором даже не подозревал.
Это было нечто вроде духовного единения, приобщения к святым тайнам. Собравшись вместе под этим фантасмагорическим небом, мы передавали от одного к другому курительную трубку, разворачивая ее так, чтобы почтить дымом все четыре стороны света. Не знаю, какое значение в это вкладывалось, но чувствую, что ритуал действует. В процессе передачи трубки абсолютно все слилось воедино – и мы, и луна, и птицы, и ночные звуки природы, и ветер.
И это ощущали все мы. Как пить дать, ощущали! Я мог это понять по глазам жены. В ней чувствовалась умиротворенность, которой мне не доводилось видеть раньше. Лилли вернулась в дом, которого не знала прежде, но который каким-то образом никогда не забывала. И Ида, и Дэнтон, и брат Джеймс, и даже Два-Пальца – у каждого это читалось в глазах.
Даже Мистер Боунс тихо лежал рядом, как будто все понимал. И кто я такой, чтобы сказать, будто это не так?
И кто я такой, чтобы вообще судить о том, что это означает.
Я был последним, до кого дошла трубка. Я чувствовал на себе взгляд Одинокого Пса. Старик-индеец наблюдал, как я окутываю дымом голову, как заволакиваюсь им целиком – так, как только что это делали остальные. Взгляд у него был безмятежный, если не сказать блаженный. Рубену старик доверил ответственное дело: придерживать чубук трубки, когда ее передают от одного другому. Глаза у мальчика радостно сияли.
Леви – неподвижный и бесстрастный – стоял на своем месте в общем круге. Он был здесь в числе взрослых. Как будто сегодня осуществились его самые серьезные планы. Ему наконец позволено было считаться мужчиной, к чему он так давно стремился.
Во всем этом чувствовалась некая окончательность. Какая-то цельность, завершенность. Мы справились со своей задачей. Мы оградили мальчиков от опасностей, помогли им выполнить миссию и благополучно возвратили их домой. Мы все сыграли отведенные нам роли.
Когда я закончил, старик забрал у меня из рук трубку. Кивнул мне с почтением и благодарностью.
– Wóphila, – торжественно произнес он. – Я вас всех благодарю. Вы преподнесли мне великий подарок. Мы с мальчиками останемся здесь, пока не взойдет на небо звезда, отделяющая ночь ото дня. А остальные – можете идти.
Мы уже было развернулись, чтобы спуститься с холма, но Одинокий Пес поднял ладонь, желая еще что-то нам сказать.
– Вы можете покинуть это место. Но мой дом пока что покидать нельзя. Наша ночь еще не закончилась.