В моей руке теплая ладонь Лилли. Порывы ветра приносят слабый запах гари. Свет луны перекликается с краснотой камня. Издалека доносится вой койотов. Кричат ночные птицы, шелестит трава. Все вокруг наделено разумом, все обретает голос. Я всеми фибрами ощущаю, что стою на священной земле, чего еще никогда в жизни не испытывал.
Маленький Рубен держится рядом с дедушкой. Мальчонка вне себя от радости. Он свой в этом мире. Здесь у каждого создания есть имя, есть собственный голос.
Ида сидит с закрытыми глазами. Старик улыбается. Они охвачены недоступным моему разуму умиротворением.
Боюсь, я слишком долго жил в ожидании Божьего судилища. Все молитвы, что я когда-либо учил, связаны или с вымаливанием чего-то, или со страхом, а вовсе не с вознесением благодарности. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», или «Прости нам наши прегрешения», или «Избави нас от лукавого».
Старик-индеец, вознося трубку к небу, не просил прощения в своей молитве. Это были слова благодарности, посвящения.
«Mitákuye oyás’iŋ», – сказал он. «Все мы связаны одним миром», а вовсе не «Избави нас от лукавого».
Лилли тянется к моему уху, говорит еле слышным шепотом:
– О чем ты сейчас думаешь, Карл-Мартин?
Я едва даже решаюсь нарушить воцарившееся молчание.
– О том, насколько всё вокруг наделено разумом. О том, что всё оживает и обретает речь.
Схватив меня за руку, Лилли привлекает меня к себе:
– Да, верно! Даже Джозеф.