Дэнтон

Мы застыли все вместе перед насыпью – Карл-Мартин по одну руку, Ида по другую. Старик одним присутствием полностью подчинил нас своей воле.

Одинокий Пес отдал мальчикам обратно части трубки: чашу – Леви, чубук – Рубену. Коснулся у каждого лба, после чего повернулся к нам. Взгляд у него пылкий, какого я ни разу у него не замечал. Прежняя отстраненная мудрость, ирония, самодостаточность исчезли как не бывало. Вместо них горит глубокая неугасимая доброта.

– Háu, mitákuyepi, – говорит он. – Lé-aŋpétu kiŋ čhaŋtéwašteya napéčhiyuzape ló[122].

Я наклоняюсь к Иде:

– Что он сказал? Он что, так и будет говорить на лакота?

– Тише, – ответила Ида. – Он делает так, как находит нужным. Он нас приветствует. Говорит, что с радостью в сердце всем нам пожимает руки.

Старик обвел нас взглядом, словно бы удерживая воедино. Затем медленно, размеренным шагом двинулся вокруг. Его внимательный взгляд стал переходить с одного на другого. Мне захотелось отвести глаза, но я не посмел. И представить не мог, что чувствовали сейчас остальные.

Обойдя так всех, Одинокий Пес положил ладони на плечи внуков.

– Идемте, – сказал он и мягко подтолкнул мальчиков вперед, словно представляя их нам.

Леви держался очень прямо, с серьезным суровым лицом и расправленными плечами. Мальчик, старающийся вести себя как мужчина. Рубен же вовсю егозил и сиял до ушей. Он едва способен был себя сдержать.

Старик простер руки ладонями кверху.

– Приветствую вас, братья и сестры! – заговорил он уже по-английски. – Благодарю, что вы пришли. В моем сердце добро и радость ко всем вам. Сегодня ко мне вернулись мои правнуки. Они совершили долгий и трудный поход. И все вы помогали им на этом пути. Ко всем вам в душе у меня самые теплые чувства.

Речь его звучала как приветствие и заклинание одновременно. Произносилась она неторопливо и взвешенно, с неподдельной теплотой и приязнью.

– Я уже стар, – говорил Одинокий Пес. – Я как осенний лист, готовый сорваться с дерева. Создатель уже назначил мне день. И до него совсем недолго. Когда готовишься покинуть эту землю, то особенно заботишься о том, что останется после тебя. Приглядев за моими мальчиками, вы сняли серьезные тревоги с моей души. И я премного благодарен вам за это.

Вроде бы странно было слышать такую торжественную речь от сухонького согбенного человечка в потертых синих джинсах и ковбойской рубахе. Однако с несомненной харизматичностью Одинокого Пса все это казалось совершенно естественным.

– Я ждал этого дня, чтобы всех вас собрать здесь вместе, – продолжал он. – И вот вы явились.

Я оглядел остальных в нашей компании. Интересно, как вообще связаны мы друг с другом, если не считать того, что наши пути случайно пересеклись с отправившимися в далекий путь ребятами?

– Сейчас я буду держать речь, – объявил старик. – Я должен многое вам сказать. Быть может, Великий Tȟuŋkášila направит мой язык.

Закрыв глаза, он стал молиться на языке лакота.

Высоко в небе над нами висела луна – точно маленькая бусинка, все такая же красная, как кровь, и недосягаемая.

Далеко на севере одиноко темнела гора Красная Рубашка. Ветер тихо шелестел ленточками на воткнутых колышках. И во все это органично вплеталась распевная молитва Одинокого Пса.

Закончив, старик открыл глаза и вновь простер перед собой ладони.

– Теперь слушайте меня, друзья мои, – сказал он. – Я хочу раскрыть вам свое сердце. Давайте, подходите ближе.

Мы все подступили к квадратной насыпи, образовав перед ним небольшой полукруг.

Одинокий Пес сделал глубокий вдох, проникший, казалось, в самые глубины его существа, и начал свою речь.

– Братья мои и сестры! Собрались вы здесь вместе не случайно. Ибо случайностей на свете не бывает. Каждый листок падает по воле Создателя. Мы живем в нелегкие времена. И эти времена вызывают у меня тревогу. Много гнева ныне среди людей, гнев бурлит в самой земле. И это заставляет бояться за потомков. Моя жизнь отягощена страхом за Леви и Рубена. Как эти два мальчика найдут свой путь в столь тяжелые дни?

Я возносил молитвы к Создателю, – продолжал Одинокий Пес. – Просил дать мне указание. Просил дать мне знак, чтобы, когда придет мой час, я мог бы уйти с покоем на душе. И в Čhaŋpȟásapa-Wí[123] этот знак я получил. Вырезанная моим дедушкой čhaŋnúŋpa упала на пол и разлетелась на множество кусков.

Čhaŋnúŋpa крепка. Čhaŋnúŋpa так просто не ломается. Она сделана из крови нашего народа. И если čhaŋnúŋpa все же раскололась, значит, она сама позволила себя разбить. И если она разбилась, это означало, что ко мне обратился Создатель. Тогда я и понял, что это тот самый знак, которого я просил.

Я не знал пока, что означает это послание. Я собрал кусочки чаши и похоронил их вместе в землю, чтоб они не растерялись. Дух čhaŋnúŋpa живет в каждом из кусков.

Я знал, что Создатель сам определит время, чтобы вернуть мне čhaŋnúŋpa в целости. Вот только мне неведомо было, как именно это произойдет.

Старик опустился на колени, соскреб с поверхности немного земли и извлек наружу обломки разбитой трубки. Взял их бережно в ладони и поднял перед собой, показывая нам.

– Теперь я это знаю.

Он с любовью улыбнулся своим правнукам.

– Леви и Рубен, подойдите. Покажите еще раз čhaŋnúŋpa, что вы мне преподнесли.

Леви вновь вынул чашу трубки из одеяла и передал Рубену. Тот протянул ее перед собой, вовсю сияя, точно солнышко. Одинокий Пес взял один из фрагментов старой трубки, приложил к новой чаше. Они явно были сделаны из одного камня.

Он привлек к себе мальчиков и тихо заговорил с ними:

– Мне неведомо, какой путь вам пришлось одолеть, чтобы принести мне эту čhaŋnúŋpa. Я только знаю, что никто из нас не совершает свой путь в одиночку.

Он снова развернулся к нам.

– Мои братья и сестры! – Он протянул к нам в сложенных ладонях куски старой трубки. – Взгляните еще раз на куски старой čhaŋnúŋpa, принадлежавшей еще моему деду. Вы – как эти осколки. Вас разбросало по земле. Но, как эти самые осколки, вы все вместе пришли сюда. Čhaŋnúŋpa призвала вас объединиться, чтоб помочь моим внукам. Помогая им, вы помогли создать целую čhaŋnúŋpa. Заботясь о мальчиках в их нелегком походе, вы вернули čhaŋnúŋpa к жизни.

Одинокий Пес всех по очереди неспешно обвел взглядом и улыбнулся.

Мы стояли перед стариком в молчании. Мне кажется, всех нас заворожил торжественный тон его речи и признание, как ловко он связал нас воедино, вовлекая в заведомо определенное совместное путешествие.

Старик неторопливо сместился на самую середину насыпи.

– Выбор čhaŋnúŋpa всегда имеет свои причины, – продолжил он. – Я наблюдал за вами. И я слушал. Думается мне, я эти причины уяснил.

Каменные осколки в его руке поблескивали в лунном свете. Тряпочные ленточки на колышках по четырем углам насыпи тихо шелестели на ночном ветерке.

Одинокий Пес закрыл глаза. Чувствовалось, что он едва ли не физически перенесся в некое свое, уединенное место. Некоторое время он таким вот образом отсутствовал, а мы все молча стояли перед ним, не зная, что и делать.

Наконец старик медленно поднял голову и открыл глаза. Переложив осколки в левую руку, он воздел правую, точно для благословения.

Потом он заговорил, но голос его был настолько тихим, что нам пришлось даже склониться вперед, чтобы расслышать:

– Когда я был ребенком, люди в черных рясах поведали мне об одном wičháša wakȟáŋ – о человеке, которого они называют Иисусом. В нем было много такого, что представлялось мне добрым. Он делился снедью, как это принято у индейского народа. Он исцелял больных и не просил за это деньги. Он использовал данную ему силу, чтобы служить людям. И он любил детей.

Когда люди в черных рясах рассказывали нам о его жизни, мое сердце раскрылось. Была только одна история, которой я не смог понять. Там был один человек, который любил Иисуса и которого «черные рясы» ненавидели. Звали его Иуда. Когда Иисус позволил, чтобы его помазали ценнейшим маслом со священными травами, этот Иуда пришел в негодование и сказал, что это миро можно было бы продать, а деньги раздать бедным.

Я поглядел на Карла-Мартина. Тот знаком велел мне промолчать. Сам же он пристально глядел на Одинокого Пса.

– Мне вовсе не показалось, что возмущение Иуды было несправедливым, – продолжал старик. – Но чернорясцы стали внушать нам, что Иуда был скверным человеком и что он совершил недостойный поступок. Что именно из-за него wičháša wakȟáŋ был пригвожден к столбу и умер. Я подумал, что если это правда, то Иуда действительно плохой человек.

Тут старик поглядел на нас и улыбнулся, как будто ожидая, что мы поймем, куда он клонит.

– Но чернорясцы сказали нам еще, что Создатель сам пожелал, чтобы Иисуса распяли на столбе и чтобы он умер, чтобы Великий Дух-праотец обратил на это внимание и не позволил всем нам попасть в ад, где мы будем вечно гореть заживо. И вот это расположило мое сердце к Иуде. Ведь если тому wičháša wakȟáŋ пришлось умереть, чтобы спасти нас всех от ада, значит, Иуда помог wičháša wakȟáŋ на его пути. А значит, он совершил не плохое дело, а хорошее. Он просто исполнял волю Создателя.

Карл-Мартин еле заметно улыбнулся и качнул головой.

Умолкнув на пару мгновений, чтобы его слова успели уложиться у нас в сознании, старик приблизился к Два-Пальца. Тот возвышался над Одиноким Псом, точно гора. Он был на две головы выше старого индейца.

– Мистер Два-Пальца, вы в точности как тот Иуда. Разбив čhaŋnúŋpa моего дедушки, вы всех подвигнули на это путешествие. Если б не вы, мы бы сейчас здесь не собрались. Если б не вы, мой правнук Леви не сделал бы свой шаг на пути к возмужанию. Если б не вы, мой младший правнук Рубен не обрел бы свой духовный голос. Вы как тот Иуда. Вам кажется, что вы творили зло, а в действительности вы делали добро. И благодаря вам я могу уйти отсюда со спокойным сердцем.

Старик взял Два-Пальца за руку и вложил ему в ладонь кусок трубки. Ласково сомкнул его пальцы на каменном осколке и удержал их в долгом рукопожатии.

– Philámayaye, kȟolá[124], – сказал Одинокий Пес.

Два-Пальца опустил глаза.

– Philámayaye, Tȟuŋkášila[125], – ответил он.

Ни разу я еще не слышал, чтобы Два-Пальца хотя бы слово издал на лакота!

– Что происходит? – шепнул я Карлу-Мартину.

Но тот быстро приложил палец к губам.

Одинокий Пес тем временем перешел к Лилли и Карлу-Мартину. Лилли крепко держала мужа за руку.

– Сестра моя и брат мой, – начал новую речь старик. – Я желаю говорить с вами как с одним человеком, потому что вы пришли сюда как один. Я знаю про вашу семью. Это печальная история. Wačhíwiŋ[126] поведала мне ее. – Он употребил индейское имя Иды. – Свой путь вы начали в различных мирах. И соединила вас любовь. Но ваша любовь пережила великое горе, и теперь вас связывает общая скорбь. Эта скорбь пришла и ко всем нам, ибо наша дорога объединила нас в одно целое.

Старик опустил ладони на их руки.

– Когда Создатель забрал у вас дитя, он оставил в ваших сердцах пустоту. И тут же скорбь поспешила заполнить это место. Однако это место создано для любви. Когда мои внуки к вам пришли, они были растеряны и напуганы. Они как никогда нуждались в любви. Вы заглушили в себе скорбь и отвели им место в своих сердцах. Вы накормили их, дали им одежду. Вы не пытались оставить их у себя, или переменить их, или заставить принять обычаи wašíču. Вы просто впустили их в свое сердце и окружили любовью.

Старик поглядел на Карла-Мартина.

– Я внимательно слушал вас, когда мы разговаривали. Когда я предположил, что Леви работал у вас, как настоящий фермер-wašíču, вы решительно возразили. Вы сказали: «Он просто оказался очень учтивым юным лакота и хотел внести свою лепту». Вы защитили его словом. Заступились за его индейскую душу. Это доказало мне, что вы хороший человек, что вы не пытаетесь, как большинство wašíču, сделать всех себе подобными.

Он вложил фрагмент старой трубки в руку Карлу-Мартину.

– Philámayaye, брат мой.

– Philámayaye, дедушка, – ответил Карл-Мартин.

Далее Одинокий Пес обратился к Лилли.

– Я вижу твои глаза. Твое сердце истосковалось по ребенку. В тебе сильна память о твоем потерянном дитя. И все же ты собственноручно укоротила одежду, принадлежавшую твоему сыну, чтобы Леви и Рубену в их дальнем походе было хорошо и уютно.

Он вложил кусок трубки в ладонь Лилли.

– Philámayaye, Iná[127]. В тебе настоящее материнское сердце.

Глаза у Лилли вмиг налились слезами. Она крепче сжала руку старика, словно не хотела отпускать.

– Philámayaye, Tȟuŋkášila, – ответила она и опустила глаза.

Я уже было забеспокоился, что сейчас Одинокий Пес обратится ко мне. Но тот неожиданно повернулся к брату Джеймсу.

– Я не знаю вас, друг мой hásapa, но Леви и Рубен вас знают. И я вижу, как их души наполняются любовью, когда вы с ними рядом. Не знаю, что вы такое сделали, чтобы вызвать их любовь. Понимаю лишь, что стержнем любви является доверие, и вижу, что Леви, испытывая к вам доверие, делается выше и сильнее. Более того, вы снискали такое великое доверие у Рубена, что он стал петь голосом духов, который, я опасался, не проявится в нем никогда. Не знаю, как вы повстречались и что вы дали мальчикам в их дальней дороге для поддержания плоти. Но я знаю, что вам удалось сделать для их юных душ. И за это вам честь и признательность.

Он вложил осколок трубки в ладонь брата Джеймса, пожав ему руку.

– Philámayaye, друг мой.

Из-за спины старика Рубен испустил радостный короткий писк. Брат Джеймс широко улыбнулся:

– И вам спасибо, брат мой.

Остались только Ида, Ри да я.

Меня пугало, что же он скажет, когда дойдет до меня очередь, но старик на сей раз обратился к Иде. С ней он заговорил на языке лакота, не обращая ни малейшего внимания на остальных. Я попытался понять, что он говорит, но смог разобрать лишь несколько слов.

Лилли, заметив, что я вслушиваюсь, придвинулась ко мне поближе.

– Я понимаю его речь, мистер Дэнтон, – прошептала она. – Он говорит, что Создатель призвал ее именно в этот момент, чтобы защитить живущий в Рубене древний дух, и тогда мальчик сможет со всеми поделиться своим даром. Говорит, что Создатель наделил ее ič’íč’upi – силой самопожертвования, – чтобы ей хватило стойкости смириться с отказавшими ногами и всю жизнь прожить на одном месте, охраняя священный камень. Он сравнивает Иду с великими водами Mníšoše, которая многие, многие годы течет в своих берегах, неся жизнь людям. Что Ида – словно течение могучей реки, которое удержало мальчиков в русле священных для нашего народа традиций и благополучно вернуло домой.

Одинокий Пес с признательностью низко кивнул Иде и вложил ей в ладони осколок камня. Она крепко пожала его руку обеими руками.

В отличие от остальных, Ида обратилась к старику с ответным словом, причем уже на своем языке.

– И что, они хорошо друг друга понимают? – поинтересовался я у Лилли.

– Наречия лакота и дакота очень похожи.

– А что она сейчас говорит?

– Она благодарит Одинокого Пса. Говорит, что, когда их руки встречаются, она чувствует прикосновение предков. И что, когда Рубен впервые ступил к ней в дом, ее дух возликовал и она услышала в себе голос дедушки.

Старик и Ида еще раз ненадолго взялись за руки. Они глядели друг на друга с особым пониманием, которое было глубже просто личной приязни. У меня даже холодок прошел по коже. Мне и в самом деле показалось, будто через них сюда тянутся руки предков.

Между тем необычный свет вокруг нас почти рассеялся. По холмам и низинам разливалась ночная тьма. Над ними в быстро темнеющем небе висела маленькая красная луна. Одна за другой, словно бы сквозь крохотные проколы в небосводе, высвечивались звезды.

Одинокий Пес, как я и ожидал, повернулся ко мне. Старик был мне не выше плеча, но я стоял перед ним, как мальчонка, и боялся того, что он мне скажет.

– Вот и вы, мой друг, мой младший брат, мой следопыт. Когда мы впервые повстречались, у меня были сильные сомнения насчет вас. Я видел, что вы крепко привязаны к традициям wašíču и что вам хорошо известны пути разума, но малопонятны пути духа. Но когда Ри отправила мальчиков в бега, я догадался: час настал, и мне необходим человек, хорошо знающий мир wašíču. Тот, кто вхож в те двери, куда заказан путь индейцам. Но это должен быть такой wašíču, которому я смог бы полностью доверять.

Когда вы восстали против бессердечия Два-Пальца и сказали Ри, что моим внучатам не место в этом интернате, я понял, что нашел этого wašíču. У вас хватило мужества восстать против того, что плохо и несправедливо, хотя вы порой и сами не знаете, что хорошо и правильно. Я разглядел, что в вашем сердце живет добро, хотя в голове путаница. Вы почтительно слушали, когда я говорил. Вы слушали Ри, когда она говорила. Вы не пытались возражать. Вы внимали нам с открытым сердцем. Потому мы и подарили вам свое доверие. Мы доверили вам разыскать наших мальчиков. Мы доверили вам их выследить. И очень хорошо, что мы на это решились.

Только чего мы тогда еще не знали – что вы также станете им защитником. Но как только вы их нашли, то повели их своей доброй и бережной рукой, ограждая от всех опасностей. И за это я всегда буду чтить вас. За это вы навеки стали моим другом.

Одинокий Пес вложил мне в руку фрагмент разбитой čhaŋnúŋpa.

– Philámayaye, kȟolá, – сказал он.

Я был потрясен его словами и чувствовал себя посрамленным. Я боялся, что старик примется журить меня, как недавно в доме. Но сейчас в его голосе не было ничего, кроме теплоты и благодарности.

– Philámayaye, дедушка, – ответил я.

Он одарил меня улыбкой и повернулся к внучке.

Ри стояла перед ним твердо и вся вытянувшись, в точности как Леви. История взаимоотношений дедушки и внучки полностью сейчас читалась на их лицах: любовь, неповиновение, взаимное уважение. Вера в старинные устои сталкивалась здесь с вызовом новых.

Одинокий Пес взял ее за руку.

– Моя Ри, – начал он, – единственная моя внучка. Мать моих правнуков. Я часто говорил с тобой излишне резко, потому что в своем сердце ты носишь слишком много горечи. Я делал так из любви к тебе, потому что не хотел видеть, как ты лелеешь в себе эту горечь и отводишь ей священное место. Горечь нельзя делать священной. Это приведет тебя на черную тропу, где гнев воспринимается как добро. Озлобленность никак не может являться благом. Это как отравленная вода, которую приятно пить, но которая ведет к смерти.

Я понимаю, тебе выпала трудная дорога. Тебе пришлось быть своим сыновьям и за мать, и за отца. Я пытался взять на себя отцовскую заботу, но я уже слишком стар. Я для них как свет звезды. Могу указать верный путь – но слишком далек от них, чтоб обогреть теплом. И все же старики тоже способны чему-то учиться. Теперь я понимаю, что твой гнев явился для ребят истинным даром. Что, смягченный любовью, гнев может стать действенной силой. Своим гневом ты вселила в сердце Леви храбрость. Любовью ты превратила его в силу. И эта сила теперь приносит плоды.

Рубен носит в себе знания, не принадлежащие этому миру. И чтобы он мог делиться этим знанием с нашим народом, ему всю жизнь будет требоваться надежный защитник. Стойкость и смелость Леви показала, что он способен стать таким защитником. Он повел брата в далекий путь через суровый мир и благополучно вернул его домой, а ведь ему всего одиннадцать.

Если он способен был повести за собой брата, то он сможет сделать это и для своего народа. Ты сотворила сильного будущего мужчину, и у этого мужчины – сердце вождя. И хотя его путь только начался, ты направила его по доброй стезе. Благодаря тебе у меня есть возможность видеть и то, каким он стал, и то, каким мой правнук еще может стать в будущем.

Старик взял последний, самый крупный, обломок čhaŋnúŋpa и вложил ей в руку.

– Philámayaye, внучка моя, – сказал Одинокий Пес. – Ты избавила мое сердце от страха и наполнила его надеждой.

Несколько мгновений они стояли друг перед другом в молчании. Мне все казалось, сейчас они обнимутся, хотя это было совсем не в их характере. Вместо этого Ри отступила назад, позволив дедушке выдвинуть перед нами мальчиков. Леви шагнул вперед, серьезный и статный – просто вылитый сын своей матери. Рубен же скакнул вперед с писком и визгом, изо всех сил стараясь быть наравне со старшим братом.

– Друзья мои, – снова заговорил старик, обращаясь уже ко всем нам. – Wóphila, что выслушали меня. Теперь у меня легко на сердце.

С далекого горного кряжа донесся вой койота. Из темноты где-то у нас за спиной ему ответил другой.

Старик повернулся к мальчикам.

– Вручите мне новую čhaŋnúŋpa. Пришла пора раскурить ее по кругу и прикоснуться к духам предков.