Дэнтон

Мне неприятно идти вплотную с Два-Пальца. Я ощущаю его плечо. Прежде у нас ни разу не было и малейшего физического контакта.

Луна уже высоко поднялась в небо – висит кроваво-красным кружком посреди этой странной сумеречной тьмы.

Старик между тем уже подошел к квадратной земляной насыпи и застыл там в молчании перед братом Джеймсом и мальчиками.

Леви стоит перед дедушкой твердо и навытяжку, точно маленький солдатик. Брат Джеймс с Рубеном позади. Рубен держится за ногу чернокожего и внимательно глядит на брата.

Ида велит нам подкатить ее поближе. Хватает меня за рукав:

– Вот, отдайте им это. – Пошарив в сумке, Ида извлекает четыре палочки. Те самые, что она втыкала в землю, когда нас настиг пожар.

Рубен тут же выхватывает у меня эти палочки и втыкает по четырем углам насыпи. Как будто уже знает, что делать. Потом, расширив глаза, глядит на Иду – та в ответ улыбается.

Ида снова тянет меня за рукав:

– И это тоже.

Она достает из сумки четыре ленточки: красную, желтую, белую и черную. Забрав их у меня, Рубен привязывает по одной к палочкам. Они начинают беззвучно шевелиться на жарком вечернем ветру.

Рубен вновь глядит на Иду. Она опять расплывается в улыбке. Тогда мальчонка сжимает кулаки и издает негромкий радостный писк. Личико у него сияет как солнце.

Луна уже почти в зените. Трудно понять, который сейчас час. В этом странном полусвете-полумраке время как будто остановилось.

Одинокий Пес делает шаг вперед и воздевает руки.

– Hiyú po[119], – говорит он, жестом маня нас к себе.

Все мы обступаем земляную насыпь, словно вставая для ритуала вокруг алтаря. Даже Два-Пальца присоединяется.

Одинокий Пес кивает Иде. Та опять тянется в сумку и вынимает круглый «трубочный» камень, отполированный и плоский, как тарелка. Он в точности такого же цвета, как луна, – будто капля крови, упавшая с неба. Леви берет его и помещает в центр насыпи.

Затем берет у брата Джеймса одеяло с завернутой в него трубкой. Делает шаг вперед, расправляет плечи и протягивает его дедушке.

– Дедушка, мы принесли тебе подарок. – Голос у него хоть и мальчишеский, но звучит торжественно и твердо. Словно ножом прорезая ночную тишину.

Одинокий Пес стоит перед ним скорее как служака, получающий воинскую награду, а не дедушка, принимающий подарок от внука. Глаза у старика влажные.

Он разворачивает трубку и поднимает ее к небу. В свете луны она сияет багряным цветом.

– Wóphila, Tȟuŋkášila![120] – начинает старик, потом что-то еще негромко произносит на языке лакота.

– Hahó![121] – в унисон отвечают Ида и Лилли.

Леви делает знак Рубену, и малец подходит с тем самым свертком из оленьей шкуры, что он забрал из спальни. Развернув скрутку, старик достает длинный деревянный черенок для трубки. В одну руку он берет чашу из «трубочного» камня, в другой держит черенок – и все это поднимает на уровень глаз, словно преподнося подарок небу.

Тут Леви кивает брату Джеймсу, который, склонив голову, стоит позади него. Брат Джеймс берет за руку Рубена, и вдвоем они выходят перед стариком.

Рубен несколько раз открывает-закрывает рот, словно ждет, когда появятся слова, а затем своим детским, чистым и совершенно неземным голосом запевает:

Это нечто среднее между песней и псалмом, я ничего подобного не слышал в своей жизни.

Тут брат Джеймс делает глубокий вдох, поднимает голову и начинает петь вместе с Рубеном – сперва очень тихо, потом его голос нарастает, и наконец вся ночь наполняется двумя их голосами.

Я человек не религиозный и никогда таковым не был. Но сейчас, стоя на холме в этом невероятнейшем лунном свете и слушая эти два голоса – один густой и низкий, как земля, а другой парящий, точно ангел, в небесах, – и видя старика-индейца, вздымающего к небу основание трубки с черенком, я растрогался так сильно, как еще ни разу в жизни. Пожалуй, более мощных религиозных переживаний мне вообще никогда не доведется испытать.