Я ни за что бы его не заметила, если б не его вспыхивающая во тьме сигарета.
– Карл-Мартин, – шепнула я мужу на ухо, – что он там делает?
– Кто?
Я указала на светящуюся точку в тени дома.
– Мистер Два-Пальца.
Фигура в потемках немного сместилась. Вспыхнула спичка. На миг осветилось лицо мистера Два-Пальца.
– Наверное, просто вышел покурить, – ответил Карл-Мартин.
– Он же должен идти вместе с нами. Дедушка Одинокий Пес велел нам всем туда подняться.
Но муж помотал головой:
– Лучше оставь его в покое.
– Нет, – возразила я. – Неправильно его там оставлять. – Я попыталась вырвать руку из мужниной ладони. – Я пойду схожу за ним.
Но Карл-Мартин не захотел меня отпускать.
– Просто оставь его одного. Это не твоя забота.
Но я не могла так поступить. Я увидела в этом громадном мужчине маленького мальчика. Увидела его боль и обиду.
– Я дотянулась до него в прошлый раз. И смогу сделать это теперь.
Высвободив руку, я побежала с холма в сторону дома.
Два-Пальца стоял, прислонясь к стене дома, в самой тени, куда не проникал свет луны. Я приблизилась к нему неспешно, с уважением. Я уже знала, какая в нем прячется ярость.
– Мистер Два-Пальца, – позвала я.
Мне не видно было его лица. Оно скрывалось в темноте.
Я потянулась было взять его за руку, но Два-Пальца тут же ее отдернул.
– Вы должны пойти с нами.
Он затянулся сигаретой и злобно сплюнул под ноги.
– Я не хочу там быть.
Я вновь попыталась взять его за руку, но он опять не дался.
– Нет. Пойдемте, пожалуйста. Мистер Одинокий Пес хочет, чтобы мы все там были. Он самый старший. И надо уважать его желания.
– Уважайте что хотите. А я туда не пойду.
Я чувствовала, как к нему возвращается жестокость. Я не должна была этого допустить.
– Он ведь знаком с вашим отцом. Разве вам не хочется узнать побольше об отце?
– Мой отец мертв.
Его неуважение к мистеру Одинокому Псу вызвало у меня гнев.
– Мой сын тоже мертв. Так что вы не единственный, у кого в душе рана.
Мне самой даже не верилось, что эти слова слетели у меня с губ. Примерно то же я недавно сказала и Ри. Должно быть, это Джозеф говорил моими устами.
Два-Пальца тяжело поглядел на меня. Видимо, хотел, чтобы я испугалась, но я не собиралась впускать в себя страх.
Он прищурился. Снова сплюнул на землю.
– Вы ничего не знаете про мою жизнь.
От злости его сердце снова наполнялось чернотой.
– Я не знаю, почему вы так себя держите. Но когда я сидела с вами рядом, то чувствовала в вас добрый и мягкий дух. Мистер Одинокий Пес делает вам подарок. И так вы хотите отплатить старику за добро?
Он загасил сигарету, зажав между большим и указательным пальцами.
– Вы ничегошеньки не знаете про этих индейцев. А я среди них вырос. И знаю, что они собой представляют.
Сквозь его жестокость я услышала горечь.
– По-моему, вы просто боитесь, – сказала я.
Он грубо хохотнул и снова сплюнул.
– Боюсь? С чего бы это мне бояться? Я просто им не доверяю.
– Но мне же вы доверяете? А я тоже из индейцев. И тоже лакота, такая же, как вы.
– Такая же, как я? Маленькая симпатичная индейская школьница? Вы совсем не такая, как я. Даже близко ничего подобного! Вы вообще ничего обо мне не знаете.
От его речей у меня аж вскипела кровь.
– Вам обо мне тоже ничего не известно.
Между нами быстро нарастала стена гнева. Необходимо было это остановить.
– Расскажите же мне, – мягко попросила я, коснувшись его руки. – Объясните, почему вы им не доверяете. Я хочу знать. Пожалуйста.
Он задумался. И руки на сей раз не отнял.
– Ладно. Все ж вы были со мной открыты. Вам я расскажу, – уступил мистер Два-Пальца. – Я был всего лишь обычным мальчонкой. Единственное, чего я хотел, – это быть вместе со всеми. Сидеть со старшими, как остальные дети, пытаться чему-то там учиться. Но другие дети со мной не хотели даже разговаривать. В ответ лишь смеялись и отходили подальше. А мне так хотелось стать целителем! Ха! Целителем, wičháša wakȟáŋ! Очень смешно! Черт, мне не давали даже просто быть индейцем!
– А как же ваш отец? – не удержалась я. – Он же был индейцем. Разве он не был достойным человеком? Мистер Одинокий Пес сказал, что отец вас любил.
– Впервые об этом услышал, – с горечью сказал Два-Пальца. – Пару раз мы с ним выходили во двор, пытались играть в мяч. Но я плохо видел. Слабовато зрение. Я то и дело пропускал подачу. Отец ругался, давал подзатыльники. И после этого вообще не желал иметь со мной дела. Насколько я помню, единственное, что он любил, – это бутылка и бейсбол. Да еще гулять по бабам, которых он даже по имени не знал. И знаете, что я скажу? Я даже радовался, когда он совсем пропал. Он постоянно бил маму. А потом уходил, забрав у нас все деньги. Оставляя нас голодать, а мать – плакать.
Говорил он это резко, хриплым голосом, в котором слышалась большая боль.
Я взяла Два-Пальца за руку, и он уже позволил мне ее держать.
– Расскажите мне о своей матери, – попросила я. – Я тоже мать. И мне такие вещи не безразличны.
– О моей матери, – горько усмехнулся он. – Она старалась как могла. Видит бог, старалась. Тянуть одной меня и сестер…
– У вас есть сестры?
– Три было сестры. Но их забрали. Развезли по белым семьям. Даже не знаю, где они сейчас. А меня оставили с мамой. Вдвоем. Я оказался не достаточно хорош, даже чтобы меня забрали.
Два-Пальца закурил новую сигарету.
– У нас ничего не было. Мы жили на самом краю резервации в старой лачуге при железной дороге. Чтобы нам вообще было что есть, мать изворачивалась как могла. С поезда то и дело сходили белые мужчины. Они шли к нам в дом, заходили к ней в спальню. Я слышал, как они сопели и рычали, издавали разные звуки, как животные. После они выходили, подтирая причиндалы и даже не глядя на меня. А я, пацан восьми-девяти лет, сидел скрючившись в углу, перепуганный до смерти. Не понимая, что там, за дверью, происходит. А они застегивали штаны, клали на стол сколько-то баксов и уходили. Потом выходила мама, велела мне взять эти деньги и сходить в магазин за едой. Я видел, что она только что плакала, и мне омерзительны были эти гребаные доллары, и я хотел поубивать всех этих сукиных сынов. Каждого белого ублюдка, что только есть на свете.
Потом я думал об отце и о том, что, будь он сейчас с нами, ничего этого бы не происходило. Но он где-то пил, гулял, трахался напропалую и играл в бейсбол со своими индейскими приятелями. А я глядел на плачущую маму и хотел поубивать всех этих долбаных самцов в резервации. Так что не надо сейчас втирать мне о доверии.
– У вас было много в жизни горести, – сказала я.
Он пожал плечами и глубоко затянулся.
– Не больше, чем у других.
– А ваша мать была хорошая женщина.
Он загасил и отшвырнул окурок в темноту.
– Она была просто женщина. Которая делала все, чтобы выжить.