Лино

В мастерской звучал “Реквием” Моцарта. Мне нравится работать в сумеречном вечернем свете, когда горят только лампы на моем верстаке. Более яркое освещение мне ни к чему, особенно я не люблю холодный белый свет, слишком жесткий, лишенный чувственности и придающий помещению больничный вид. Помимо беспорядка, в котором мне легче сосредоточиться, я нуждаюсь в обстановке, благоприятной для интимного контакта с мебелью. Мне хочется как можно больше щадить ее старость, ведь я и так достаточно грубо обхожусь с ней, хоть это и ради ее блага. Общение с мебелью и с деревом наедине – самое привлекательное в моей профессии. Диалог, который я, и только я, веду с ними, уникален. Я могу дотрагиваться до предметов мебели, разговаривать с ними, ругать или хвалить, соблазнять их, и при этом никто не принимает меня за безумца, потому что с ними я всегда один на один. Как раз для этого идеально подходит атмосфера, которую я создал в мастерской. Это мое вечное любовное свидание с мебелью.

Я только что окончательно снял верхний слой фанеры с бюро эпохи Директории, счистив остатки старого клея. Это была долгая и тщательная работа, требующая предельной точности и концентрации. Прошло двое суток с парижского фиаско и сутки с последнего звонка Альбана, ко мне вернулось подобие безмятежности, поэтому я смог не напортачить с этим бюро. Я порадовался, что раз и навсегда выключил телефон и меня окончательно оставили в покое. По собственному ощущению, я до некоторой степени достиг спокойствия духа и чувствовал себя действительно свободным. Надо было подумать об этом раньше! Я потянулся, щелкнув позвонками. Моей спины коснулось дуновение холодного воздуха. Я был без сил. Пора было остановиться. Мне показалось, что между двумя нотами я расслышал чей-то голос. Меня это не напрягло, так как отсутствие сна иногда играло со мной дурные шутки. Я в последний раз проверил, не осталось ли следов старого лака. Погладил чистое дерево – моей ладони понравилась его нежность. Громкая музыка не мешала мне чувствовать ласку материала, и я ловил каждую секунду этого блаженства.

– Лино?

Меня действительно кто-то звал. Я резко выпрямился, выключил музыку и обернулся к входной двери мастерской. Это мне не приснилось. Я различил на пороге силуэт женщины, казавшейся испуганной и беззащитной в холодном вечернем воздухе. Я взглянул на часы: было почти восемь. Сюда редко кто-то приходил в такое время, особенно зимой. С другой стороны, я часто помогал заблудившимся, так что быстро разберусь.

– Добрый вечер, могу я вам помочь? – Я направился к гостье.

Она покачнулась. Ее лицо мне кого-то напомнило.

– Добрый вечер, Лино, я Ребекка, мы вместе ужинали в Париже. Вы меня помните?

Я споткнулся. Я так старался выбросить из головы тот ужасный вечер, что даже не узнал ее. Хотя забыть ее лицо было трудно. Тонкие черты, ясный взгляд, кое-как причесанные каштановые волосы с седыми прядями. Она была красивой. Возможно, еще красивее, чем в тот вечер. Без макияжа она предстала передо мной в своем естественном виде, со следами возраста, почти неприлично и вызывающе выставленными напоказ. Вопреки бросающейся в глаза беспомощности, она принимала себя. Я опомнился, осознав, что рассматриваю ее слишком настойчиво.

– Извините, я задумался… Не ожидал вас здесь увидеть!

Она выглядела абсолютно растерянной. Мне показалось, что в ее глазах промелькнуло сожаление и даже подступающая паника.

– Ну что, уже привезли мне мебель в починку? – Я постарался разрядить атмосферу.

Она подавила смешок, но отвела глаза.

– Нет… Это… Это трудно объяснить. Извините, что побеспокоила вас, до меня только сейчас дошло, который час… Но у вас, может, все-таки найдется немного времени для меня?

Мне бы ответить ей, что пора оставить меня в покое, но я и так вел себя в ресторане слишком эгоистично.

– Невежливо отказать вам, после того как вы провели целый вечер, выслушивая меня.

– Мне это было совсем не трудно, даже напротив! – воскликнула она. – Вам не о чем беспокоиться.

Ее неожиданный энтузиазм вызвал у меня удивление, но я решил не показывать этого. Ее прошила дрожь.

– Пойдемте, не будем здесь стоять, вы совсем заледенели.

Я жестом пригласил ее выйти во двор, где увидел, по всей вероятности, ее машину. Ситуация становилась совсем нелепой. Что она здесь делает?

– Как вы меня нашли? – Меня разобрало любопытство.

– Поискала в интернете, вы оставили мне достаточно подсказок.

– Но… вы что, приехали из Парижа?

– Да, я выехала сегодня утром. С вами тяжело связаться.

– Я люблю спокойствие.

– Мне очень, очень жаль, что я вот так к вам ввалилась, я пыталась до вас дозвониться, но всякий раз попадала на автоответчик.

Не поспоришь.

– Альбан, о котором я вам рассказывал, оставил мне сообщение назавтра после открытия выставки…

Было очень странно вот так естественно говорить с ней об Альбане, словно она с ним знакома. Пора уже забыть, что я ей все это выложил.

– После его звонка я выключил мобильник, – оправдывался я.

Тут я как будто налетел на преграду и мгновенно замолчал.

– Подождите, Ребекка, – спохватился я, придержав ее за руку. – Вы хотите сказать, что пересекли за день всю Францию, чтобы поговорить со мной?

Она смутилась:

– Да. То, что я должна вам сказать и о чем попросить вас, действительно важно для меня. Вы не отвечали, и мне оставалось только приехать.

– Как мне реагировать – посмеяться над вами или забеспокоиться?

– Я не знаю.

Ее искренность обезоружила меня. Интересно, что на меня обрушилось?

– Давайте зайдем в тепло, – поставил я точку в нашем диалоге.

Я открыл дверь и пошел к камину.

– Садитесь, чувствуйте себя, как дома.

Я разжигал огонь, она продолжала молчать, я тоже. Я совершенно не знал, что ей сказать. Не представлял себе, кто эта женщина. Она сняла пальто. Я, не спрашивая ее, открыл бутылку. Что-то подсказывало, что мне понадобится больше одного бокала. Я протянул ей вино, она сделала глоток, потом обвела взглядом комнату. Что она подумала о моем жилище? Да какая мне разница! Я остался стоять, словно защищаясь. В то же время в душе я посмеивался над собой. Она была такой слабой и взвинченной и сидела на краешке дивана, словно готовилась удрать в любой момент, так что я не понимал, с какой стати мне ее бояться. А еще я говорил себе, что неважно, о чем именно она хочет поговорить со мной, но, если она надумала явиться к незнакомому человеку в такое время, ее решение должно быть более чем обоснованным. Я не позволял незащищенности моей гостьи растрогать меня, но было трудно оставаться безразличным к ее поведению. Она, казалось, несла на плечах всю тяжесть мира и была почти доведена до крайности.

– Ладно, Ребекка, расскажите мне все. Зачем вы сюда приехали?

Она полезла в сумку и вытащила пачку сигарет.

– Вы не против, если я закурю?

– Если угостите меня, не против! – Я попробовал снять напряжение.

Она протянула мне пачку дрожащей рукой и закурила сама. После первой затяжки встала, прошлась по гостиной и приблизилась к камину. Чтобы позволить ей выиграть время – как и себе, впрочем, поскольку я был все больше настороже, – я тоже с удовольствием несколько раз затянулся. Я уже какое-то время не курил, и мне очень понравилось неожиданное головокружение от сигареты. Я был готов выслушать эту женщину и повторял себе, что мне нечего опасаться.

– Слушаю вас… Вы же не станете, как я, играть в загадки… Мы уже завершили этот этап.

Она слабо улыбнулась.

– На самом деле, Лино… я здесь, потому что нуждаюсь в вас…

– Но не из-за мебели?

– Нет… не из-за мебели… Тем вечером вы не задавали мне вопросов, за что я, кстати, вам благодарна, потому что мне бы тогда не захотелось вам отвечать… Но сегодня у меня нет другого выхода, я должна сообщить вам, чем занимаюсь… Я писательница.

– Вы пишете романы?

– Да… Писатели обычно это делают, – чуть насмешливо улыбнулась она.

Я совсем идиот, честное слово. Она опять стала серьезной.

– И… я начала писать, основываясь на том, что вы мне рассказали… И я хотела бы продолжить.

Я был совершенно дезориентирован и отошел от нее.

– Что-то я не очень понимаю.

– Я это подозревала. Подождите, я должна кое-что вам показать!

Как по мне, она вела себя слишком восторженно, к тому же я начинал злиться. Меня одурачили. Она прошла по комнате, снова порылась у себя в сумке и вынула из нее конверт. Погладила его и окинула влюбленным взглядом.

– Вот что я написала после нашей встречи… Как я уже говорила, я больше всего хочу продолжить, но не сделаю этого без вашего согласия… Если вы мне его дадите, мне бы хотелось услышать от вас, что было дальше.

Затянувшись в последний раз, я швырнул сигарету в огонь. Я, безусловно, угодил в параллельное пространство, но пора было это прекратить. Я изо всех сил постарался сдержаться.

– Послушайте, Ребекка, я делаю все, чтобы окончательно подвести черту под этой историей… Поэтому я не готов ни на минуту представить себе, что кто-то ее запишет и сделает из нее книжку. Вы что, действительно хотите превратить ее в роман? – начал я горячиться.

Она съежилась.

– Да, – ответила она еле слышно. – Такова моя цель, но…

– Нет и нет! – жестко перебил я.

Она задрожала.

– Умоляю вас, подумайте, – принялась она упрашивать. – Это так важно для меня… вы даже не представляете себе насколько…

– Ребекка, речь идет о моей жизни, – возразил я, немного сбавив тон. – О моей, а не о вашей!

Ну вот, я опять занервничал.

– Я знаю, но позвольте мне…

– Мне жаль, что вы проехали всю страну ради этого, вы были неправы, возвращайтесь домой.

Я был резок с ней. Ее большие грустные глаза наполнились слезами. Я видел, как она старается подавить их. Но я держался и не отводил взгляд, чтобы показать ей, что не изменю свое решение.

– Что ж, хорошо, – сдалась она. – Еще раз извините, что побеспокоила. Тогда я сразу пойду, мне предстоит проделать большой путь.

Она надела пальто, спрятала конверт в сумку и направилась к двери.

– До свиданья, Лино, и спасибо, что выслушали.

Она уходила слишком быстро. Я забеспокоился, сам не понимая почему.

– Погодите, вы же не собираетесь ехать прямо сейчас?

– А что еще мне остается делать? – Она уже открывала дверь.

– Ни в коем случае! Вы останетесь здесь, выспитесь, а потом поедете. Вы же еле держитесь на ногах.

Почему мне пришло в голову предложить ей остаться? Она выпрямилась, явно пытаясь казаться более сильной.

– Если надо будет, я остановлюсь по дороге. Вы мне ничем не обязаны.

Я провел ладонью по лицу, пытаясь разобраться. Ситуация была невыносимой. И речи быть не могло о том, чтобы она описывала в романе мою историю. Да и кому это интересно?! Но, с другой стороны, мне была нестерпима мысль о том, что я ее обидел, и я не мог позволить ей уехать после того разочарования, которое принес. Она же так заинтересованно меня выслушала тем вечером.

Я подошел к ней. Она отступила на шаг.

– Ребекка, давайте забудем, о чем вы меня просили, вы поужинаете со мной и переночуете здесь.

Она плотнее запахнула пальто, словно защищаясь, и еще отодвинулась. Надо было вести себя хоть немного более тонко, а так я ее напугал. Я успокаивающе поднял руки.

– У меня есть подсобное строение по ту сторону двора, там вам будет удобно и безопасно. Хотя бы пойдемте посмотрим!

Она гордо вздернула подбородок, словно боевой петушок.

– Это лишнее, я уезжаю! – воинственно возразила она.

Я не стал тратить время на ответ. Преградив выход, я порылся в ящике и достал связку ключей.

– Следуйте за мной, – распорядился я.

Она раздраженно закатила глаза. Ее реакция позабавила меня и доказала, что она чувствует себя не так неловко, как я боялся. Она подчинилась, и мы без единого слова опять пересекли двор.

– Это старая конюшня, которую я привел в жилое состояние, – объяснил я, чтобы нарушить молчание. – Я селю там учеников, когда они ко мне приезжают.

Если повезет, эти слова подскажут ей, что я не совсем уж злодей или опасный безумец. Но она безнадежно молчала.

– Там есть дровяная печка, скоро будет тепло, – продолжил я.

– Зачем вы это делаете? – неожиданно спросила она, когда я отпирал дверь. – Я не нуждаюсь в вашей жалости.

Я застыл и посмотрел ей в глаза.

– Почему вы тогда в Париже пригласили меня поужинать? Вы меня пожалели?

– Нет! – возмутилась она. – Не знаю, почему я это сделала, просто захотелось. Я не раздумывала.

– Ну вот, со мной все так же, поймите! Заходите, я пойду за дровами.

Через несколько минут я вернулся с охапкой дров, Ребекка стояла в центре комнаты, растерянная, с безвольно опущенными руками, и ждала меня. Пока я разжигал огонь, она молча проскользнула в угол и замерла.

– Ладно, вы останетесь? – спросил я, бросив на нее взгляд через плечо.

Она устало вздохнула. Ей пришлось признать, что она без сил.

– Спасибо, я согласна.

Я поднялся, убедившись, что огонь разгорелся.

– На верхней полке шкафа есть постельное белье, – сообщил я, показав ей на приставную лесенку. – Не торопитесь, я пойду поищу, что бы нам поесть.

– Честное слово, Лино, не утруждайтесь из-за меня, я лягу спать и смогу выехать завтра пораньше, чтобы больше не досаждать вам.

– Хочу предупредить, что в шкафах пусто! Вы не голодны? Я-то хочу есть, и у меня наверняка найдется еда для нас обоих.

Она едва заметно улыбнулась.

Открыв холодильник, я мысленно поблагодарил Эмили и Жереми за то, что они расплатились со мной едой. Она наготовила на полк солдат. Мне надо было лишь выбрать одно блюдо и разогреть его. Нам этого хватит. Мне показалось, что я услышал какое-то движение во дворе, и я подошел к окну. Приятно было видеть свет в окнах напротив. Ребекка зажала плечом мобильник и вела с кем-то разговор, похоже довольно бурный, параллельно вынимая из машины свою дорожную сумку и возвращаясь с ней в конюшню.

Кто эта женщина? Почему я предложил ей переночевать у меня? На меня это совсем не похоже. Я, конечно, перед ней в долгу из-за ужина и особенно за то, что она меня выслушала, но она мне никто, совсем-совсем никто. Она исчезнет так же быстро, как появилась. Почему же я не сделал все, чтобы избавиться от нее, как поступил бы с любым другим человеком? Ее было не разгадать, она переходила от самой тонкой улыбки к глубочайшей печали и все больше меня интриговала, хотя мне было неприятно в этом признаваться. Взять хоть ее характер: добраться сюда, чтобы представить свой проект, – это заслуживало уважения и гостеприимства. И хотя я должен бы разозлиться на нее, вместо этого я предложил ей кров… Однако мне уже известна ее способность разговорить меня, так что я должен быть внимательным и не рассказывать лишнего. Она, конечно, убеждала меня, что не продолжит свой роман без моего согласия, но кто его знает. Надо же было ухитриться поведать о своей жизни романистке, вечное мое невезение. Что могло ее заинтересовать настолько, чтобы превратить это в книжку? Я всего лишь бедолага, проворонивший свой шанс в любви и заодно пустивший жизнь на ветер. Таких, как я, должно быть, тысячи.

Осторожный стук в дверь прервал мои размышления.

– Войдите!

Она робко перешагнула порог.

– Вы все же пришли, – улыбнулся я.

– Да, спасибо.

– Хватит уже меня благодарить. Понятно?

– Ладно, но, если вы мне скажете, где у вас посуда, я помогу накрыть на стол.

Я мотнул головой в сторону буфета. Последовавшие минуты были весьма странными. Молчаливая Ребекка непринужденно перемещалась по комнате, расставляя посуду, и делала это так, будто все здесь знает. Сколько уже времени в этом доме не было гостей? Я не решился припомнить. Благодаря ее молчанию и тактичности я не чувствовал, что подвергся вторжению. Я даже ловил себя на том, что ее присутствие мне приятно. И хотя она явно оставалась озабоченной, почти на нервах, меня она успокаивала.

– Лино? – позвала она.

Затерявшись в мыслях, я не заметил, что смотрю на нее в упор, пытаясь отгадать, с помощью какого секретного оружия она сумела лишить меня бдительности.

– Да, что вы хотели сказать?

– По-моему, горит, – предупредила она.

– Черт!

Я срочно открыл печку. Ребекка подошла, готовая помочь.

– Все в порядке. Не сгорело, – хихикнув, вынесла она приговор. – Но признайтесь: как вам удалось все это приготовить за пятнадцать минут?

– Моей заслуги тут нет, – огорченно улыбнулся я.

В нескольких словах я объяснил ей наш молчаливый уговор с Эмили и Жереми. Ну блин же! Я опять рассказываю ей о себе.

– Обычно я ворчу, потому что она передает мне в десять раз больше, чем нужно, но сегодня вечером я этому рад, а то непонятно, чем бы мы поужинали.

– Ничего страшного не случилось бы, я уверена.

– К столу! Все вообще-то готово!

Мы устроились по обе стороны кухонной стойки, друг напротив друга. Каждый наполнил свою тарелку, потом я подлил нам вина и поднял свой бокал. Она сделала глоток, избегая смотреть на меня.

– Вы, конечно, запретили мне это говорить, но большое спасибо за прием, – сказала она чуть позже. – Не знаю, с какой стати я вот так заявилась к вам, Лино. Я себя чувствую ужасно глупо.

– Зря, все мы временами действуем, поддавшись порыву, я это знаю лучше многих.

Мы оба рассмеялись, вспомнив мой парижский вечер. А после этого приступили к еде. Воцарилась тишина, которая отнюдь не была неловкой, но мое желание больше узнать о ней было слишком сильным, и, когда она доела, я прервал молчание:

– Итак, вы романистка. Расскажите мне… Вы давно начали писать?

Она покачала головой, как будто бы обращаясь к себе самой.

– Я не должна уклоняться от ответов на ваши вопросы, – печально сказала она. – Это было бы нечестно, так что я просто обязана вам ответить.

Я снова налил ей вина, она взглядом поблагодарила меня. В таком темпе я ее напою. Я встал, взял графин с водой и поставил его между нами. Ее молчание не облегчало мою задачу.

– Скажите только то, что сами хотите, мне этого хватит, – подбодрил я. – Я тогда заговорил с вами лишь потому, что мне этого хотелось. А так, у всех у нас есть свои секреты.

Она глубоко вздохнула и приступила:

– Я начала писать, учась на психологическом…

– Вы психолог? – уточнил я, не уверенный, что все правильно понял.

– Сейчас уже нет.

– Но все же…

Она пожала плечами, как бы извиняясь. Ну и угораздило же меня! Наткнуться не только на романистку, но заодно и на психолога. Чем я это заслужил?

– А потом? – продолжал я, стараясь выбросить из головы новую подробность.

– После учебы я бросила писать и снова взялась за это, когда ожидала близнецов… Три четверти времени я лежала и, чтобы избавиться от своих страхов, принялась сочинять.

– Сколько лет вашим детям?

– Они уже взрослые, в этом году им исполнится девятнадцать.

– Вашу книгу напечатали сразу после их рождения?

– Нет, я несколько лет не решалась отправить рукопись в издательство. Мой первый роман довольно хорошо продавался… Поэтому я смогла продолжить писать и жить литературным трудом, как это называют…

Ее взгляд затянула пелена грусти.

– Я писала роман за романом, а два года назад остановилась.

Я не решился спросить, что такого случилось, что помешало ей продолжать. Я совершенно не хотел на нее давить. Откуда взялось это желание защитить ее? Она робко улыбнулась.

– Не подумайте, что я намерена вернуться к тому, о чем уже говорила, но я заявилась к вам потому, что после двухлетнего перерыва снова взялась за роман на следующий день после нашей встречи… Мне очень понравилось то… что ваш рассказ пробудил во мне… Описание вашей жизни или, точнее, работа над этой главой, стала очень мощным переживанием…

Я, кажется, могу гордиться тем, что вернул вдохновение романистке. Я был доволен или смущен? Понятия не имею и не уверен, что мне хотелось бы это узнать.

– С другой стороны, это может быть совсем плохо написано! – продолжила она, пока я молчал. – Польза вашего отказа в том, что мне это никогда не станет известно!

Она засмеялась, причем явно над собой.

– Почему? Что это меняет? – сдался я. – Никак не пойму, почему вы посчитали мою историю достойной интереса!

Она сделала глоток вина и как будто задумалась.

– Если честно, я никак не могу это объяснить… Вы говорили со мной без утаиваний и без прикрас… Вы были открыты, Лино… Вы вовлекли меня в эмоции, которые мне не знакомы, ну, или я о них забыла… Как только я начала писать, я уже не могла остановиться, я как будто была одержима… Невероятно пьянящее ощущение. Поэтому, даже если продолжения не будет, я благодарна вам за эти несколько подаренных мне часов.

Выходит, я действительно погасил ее порыв. Раньше я этого не осознавал, но теперь сожалел, надо было ее выслушать, попытаться понять.

– Ребекка, извините, что я так отреагировал…

– Да ладно, это не страшно… В конце концов, кому захочется быть лишенным собственной жизни, кто согласится, чтобы ее исказили и выставили на всеобщее обозрение? Никто. Не переживайте. Я понимаю.

Она была невероятно искренней, и это меня еще больше огорчало. Я вспомнил, как недавно подумал, что она хороший человек. И я не ошибся. Ребекка была настоящей. Она вдруг встала и принялась убирать со стола.

– Что вы делаете? – удивился я.

– А что, непонятно? Сейчас я оставлю вас в покое и пойду спать. Хочу завтра уехать пораньше.

Мы за несколько минут убрали все следы ужина. Ребекка надела пальто и слабо улыбнулась мне.

– Еще раз спасибо за все.

– Не торопитесь завтра, время не поджимает.

– Спокойной ночи, Лино.

– Вам тоже.

Она вышла. Я не смог удержаться и стал у окна, глядя, как она идет к конюшне. Мысленно я надавал себе пощечин, заставляя опуститься на землю, снова стать самим собой, но мне хотелось, чтобы этот момент не кончался. Чтобы я продолжал разговаривать с ней – о ее жизни, о моей и вообще обо всем и ни о чем. Но интереснее всего мне было узнать, что она написала и из-за кого потеряла почву под ногами. Конечно, час назад я был потрясен ее сообщением, но все равно, как я мог подумать, что от меня убудет, если я прочту эту “главу”? Я тоже вышел из дома и побежал по двору.

– Подождите, Ребекка! – крикнул я, когда она уже закрывала дверь.

– Что случилось? – удивилась она.

– Если вы по-прежнему этого хотите, дайте мне ваш текст, за этим ничего не последует, но нужно, чтобы хоть один человек его прочитал и вы не зря все это проделали.

Она как будто растерялась:

– Вы уверены?

– Я вам это должен. Но не думайте, пожалуйста, слишком долго, иначе я тоже начну размышлять и пожалею, что предложил.

Через пару секунд она протянула мне конверт. Я без колебаний открыл его и вынул стопку бумажных листов. Прочел первые слова. Руки у меня задрожали.

– Я там указала название, но это просто так, нужное название я всегда нахожу в самом конце работы, – принялась она оправдываться.

– Ну да… до завтра.

Я развернулся и ушел. Мне не хотелось хлопать входной дверью, но я не смог с собой справиться. Еще хотелось бы не разозлиться на Ребекку за то, что она заставляет меня пережить все заново. Или, точнее, за то, что она собирается заставить меня сделать. Но и это мне не удавалось. Я налил вино в большой бокал и свалился на диван.

Бежать ради нее

венеция, 2004 год

Л

ино бежит. Мчится по улочкам Венеции, знакомым ему с давних лет. Он их знает с тех пор, как научился ходить. Мать впервые привезла его сюда, когда ему было всего несколько месяцев. Он злится на себя за то, что бежит слишком быстро, не успевая отдать дань мостам, calle[9], corsi[10], не позволяя себе даже вдохнуть полной грудью аромат лагуны и пропитаться им. Он знает, что некоторым этот запах неприятен, но Лино не из их числа, его он обнадеживает. Ему хотелось бы погрузиться в венецианскую беззаботность, любить которую его научила мать. Но это невозможно. Он бежит, но глаза держит закрытыми, он непроницаем для красоты, теплых и холодных красок, которые перемешиваются и дополняют друг друга, непроницаем для архитектуры, для кружева дворцов. Почему он так торопится? У него нет ответа. Ему некуда спешить, поезд, на котором он поедет обратно, уходит только завтра утром. Но он бросился бежать в тот самый момент, когда его ноги коснулись вокзальной платформы. Его подталкивает срочность самой ситуации, и он бежит и бежит. Он вымотался. Не сомкнул глаз за всю поездку. Думает только о цели, которую себе поставил. Он обязан сделать этот подарок матери. Она не должна уйти, не полюбовавшись тем, что мечтала надеть. Она не подозревает, что он здесь, в городе, где она всегда хотела родиться.

Он уехал на двое суток из Парижа под предлогом перенесенных экзаменов. Она так ругалась, когда он приезжал неделей раньше.

– Какого черта ты приперся? – с трудом прокричала она.

Он удержался от вопроса, почему у нее в зубах сигарета, а в руке стакан виски. Он ее хорошо знает. Она всегда, не задумываясь, прожигала жизнь и будет делать это до последнего вздоха, ждать которого осталось уже недолго. Ее любимая сестра, нежная Паолина, огребла по полной, пытаясь ее урезонить. Возможно, это случилось в последний раз. Лино и его тетя скрывали свои чувства, наблюдая за ее отчаянной борьбой со смертью.

– И зачем ты дергала моего сына! Что за хрень ты ему наговорила, если он явился с такой мрачной рожей?

Приступ кашля заставил ее замолчать, и Лино наконец-то смог высказаться.

– Хватит, мама, мне хочется быть здесь. Не беспокойся, Альбан что-нибудь придумает насчет моих занятий и зачетов. Он в этом смысле гений! Я буду там через несколько дней.

На самом деле все совсем не так. После звонка тети Лино срочно покинул Школу Лувра, чувствуя в глубине души, что больше никогда не вернется в ее стены.

Какая теперь разница? Он соврал матери, бежит по Венеции и сейчас заблудится на ее улицах. Есть ли что-то лучше и красивее, чем заблудиться в этом городе? Он спотыкается о ступеньку моста, его душит смех, и он жалеет о том, что мать не знает, в каком месте он находится. Он уверен, что она бы гордилась им и тем порывом безумия, который его охватил, и это радует Лино. Она продержится до его возвращения, и тогда узнает всю правду. Сейчас она верит, что он вернется к ней с дипломом в кармане. Поэтому она дождется его, до его появления не уйдет и улыбнется в последний момент. Именно по этой причине Лино набрался нахальства и соврал ей. Ему бы хотелось опять засмеяться, но он заплакал. Такое с ним случается редко. Мать многому научила его, но уж точно не умению плакать. Однако слезы струятся по его лицу, стекая по щекам. Его мать, та, которая подарила ему жизнь, воспитала его, любила, помогла столько всего понять, научила видеть красоту, – его мать скоро умрет. Ему придется в одиночку продолжить поиск себя – без нее, без ее участия понять, кто он такой.

Пытаясь с этим разобраться, Лино временами испытывает растерянность. Начать с имени. Лино. Почему она так его назвала? Она, конечно, придерживается мифа об анаграмме слова “лион”, “лев”. Как венецианский Лев святого Марка. Она должна была пометить своего сына знаком этого города, который всегда ее завораживал. Она столько раз повторяла ему, что лев сильный и несгибаемый, что льва уважают и боятся и что с таким именем он сумеет справиться с чем угодно. Это знание записано в самых глубинах его души, и этим объясняется, почему он никогда не плачет и позволяет себе минимум слабостей. Но мать научила его и деликатности, красоте, мягкости, искусству, уважению. Когда он был подростком, ему было достаточно наблюдать за ней, чтобы догадаться, что она предпочитает иметь дело с мужчинами, отличающимися элегантностью и чувствительностью. С мужчинами, которые почитают ее, защищают и позволяют оставаться самой собой. Вот почему Лино воспринимает себя заблудившимся между двумя идентичностями, которые мать передала ему в наследство. Он убежден, что в конце концов найдет и поймет себя. Узнает, кто он такой. И каким мужчиной он должен стать.

Но и это сейчас не имеет значения. Он решит эту проблему позже, когда, чтобы найти ответы на свои вопросы, у него останется только память о матери. Лино яростно стирает слезы со щек. Он приближается к цели. Это уже переулки и дворы за Piazza San Marco, площадью Сан-Марко. Дорогу до Campiello San Zulian[11] Лино знает наизусть. Сколько раз он выходил на эту площадь перед открытием карнавала? Мать делала заказ каждый год, позволяя художнику следовать своему вдохновению. Сегодня он заберет то, что мастер приготовил для нее, и отвезет в Прованс. Матери больше не представится случай блистать в венецианском дворце, ее появление больше не озарит светом приватные и тайные вечеринки, на которые она почти никогда не пускала сына. Пока он был маленьким, она поручала его заботам пожилой женщины, которая обожала щипать его за щеки.

Он подбегает к дому и с грохотом распахивает дверь приватной мастерской.

– Джорджо! – кричит он с порога.

Он инстинктивно вспоминает итальянский, которому его научила мать. Лино очень повезло, и ему это известно. Мать сделала его полиглотом. Она хотела, чтобы он знал языки красоты. Итальянский – для всех видов искусства, немецкий – для музыкантов, естественно, испанский – для художников и английский – чтобы объединить всех поклонников искусства. Поэтому он отказывается от французского, чтобы его поняли здесь.

– Giorgio! Ho bisogno di te![12] – настаивает он.

Он нетерпеливо мечется туда-сюда в прихожей, все то же чувство срочности опять нагнало его, хотя это место действует на него умиротворяюще. В темной мастерской, пахнущей краской, папье-маше, клеем, гипсом, тканями, позолотой, у Лино обостряется слух, становится тоньше, чем у обычных смертных, и он различает вдали звуки иголки, прокалывающей ткани одна роскошнее другой, скольжение кисточки, наносящей позолоту. Несмотря на свое лихорадочное состояние, он не может не восхищаться костюмами и масками. Некоторые из них пугающе суровы, другие изысканны, а переливающиеся краски и роскошные детали делают их еще более завораживающими. Его взгляд останавливается на тросточках, и он вспоминает, как любил играть с ними в детстве, изображая то клоуна, то влиятельного и властного господина, венецианского дожа. Джорджо и мать объяснили ему, что власть и влиятельность накапливаются скрытно, втайне от всех. Что-то подталкивает его к большому черному плащу с капюшоном. Он гладит бархат, отделанный золотым кантом.

– Добрый день, – произносит тонкий голосок, окрашенный французским акцентом. – Джорджо занят, могу я вам чем-то помочь?

Он оборачивается на голос и получает удар, самый мощный из тех, что ему доводилось получать, такой сильный, что ему чудится, будто его сердце перестало биться.

Что до обладательницы голоса, она недоумевает, как ей удалось произнести несколько слов на итальянском. С трудом припоминает свое имя. Втягивает побольше воздуха в легкие и говорит себе, что ее зовут Констанс. Она изучает историю искусств. Увлекается старинным костюмом. Сейчас она здесь, в Венеции, потому что совершила неимоверное, добившись стажировки у одного из самых великих венецианских maschereri[13], чтобы изучить его работы. Но в данную минуту она видит только того, кто вошел в мастерскую и перевернул всю ее жизнь. Она никогда не встречала такого красивого мужчины. Он великолепен, хотя и выглядит небрежно. Взлохмаченные черные волосы, светлые глаза, истерзанный взгляд. Он как будто явился из другого мира, и в нашем мире у него нет ориентиров. Она мечтала бы стать им для него. Она очень хочет, чтобы он на нее посмотрел. Такого она никогда не испытывала и теряет почву под ногами. Так нельзя, надо взять себя в руки, она не должна вести себя не пойми как. Она уверена, что Джорджо и так сомневается в ее компетентности и в обоснованности ее присутствия здесь.

– Могу я вам помочь? – настаивает она.

Лино с трудом опускается на землю. Он уговаривает себя сбежать от этого миража. От видения этой красавицы с огненными волосами и темными глазами, взгляд которых непременно уничтожит его, если он еще хоть на миг задержится в их глубинах. Он не имеет права забывать о своей цели.

– Voglio vedere Giorgio[14], – жестко отвечает он.

Он сознательно употребляет итальянский, зная, что она француженка. Он запрещает себе хоть на сколько-нибудь приблизиться к ней. Но она, не произнося ни слова, зовет его. А он видит, что она пошатнулась и, опустив голову, направилась вглубь мастерской, и вынужден справляться с порывом защитить ее. Хриплый голос венецианца помогает ему вырваться из сетей этой волшебницы.

– Lino! Cosa stai facendo qui? Mi aspettavo di vedere tua madre!

– Lei non verrà…[15]

Лицо Джорджо вытягивается. Он бледнеет и сдергивает с головы старую шерстяную шапку, которую никогда не снимает во время работы, даже когда невыносимая жара придавливает Венецию, где родились его отец, дед и прадед…

– Пойдем со мной, figlio[16], – говорит он юноше, за взрослением которого в тени потрясающей матери он наблюдал.

Несмотря на тоску, искажающую черты Лино, Джорджо не может не заметить искры, проскочившей между ним и его робкой, но такой талантливой стажеркой. Мастер склоняется перед мощью желания и любви, которые всегда настигают в наихудшие моменты и в самых тяжелых ситуациях. Он очень хотел бы, чтобы из этого получилось нечто красивое… Он, не спросив, наливает Лино порцию крепкого алкоголя и тяжело садится, раздавленный тем, что сейчас понял.

– Я пришел за ее заказом, – сообщает Лино, – она не сможет приехать в этом году… Она вообще больше не приедет. Это вопрос нескольких дней или недель. Она не знает, что я здесь… Я не допущу, чтобы она осталась без своей последней маски. Ты ее уже сделал?

Джорджо еще больше съеживается.

– Значит, я никогда больше не увижу улыбку Элены…

Лино хорошо понимает, что все мужчины, с которыми встречалась его мать, любили ее и безуспешно пытались удержать подольше, раз уж не получалось завладеть ею навсегда. Джорджо и Лино погружаются в молчание. Оба любят женщину, которая умирает, один как сын, второй как мужчина, желавший ее, – до самой своей смерти он не расстанется с памятью о ней.

– Позволь мне добавить ночью последние штрихи и возвращайся завтра утром.

Джорджо встает, неожиданно почувствовав себя усталым и старым, и опускает большую руку на плечо Лино. Он ведет его к выходу. Лино высвобождается, возвращается к tabarro[17] и долго нежно гладит его. Констанс не отрывает от него глаз, она потрясена и им самим, и печалью, которую он излучает. Ей бы хотелось стать той, кто вернет ему улыбку.

Лино резко поворачивается к мастеру:

– Ты мне его продашь?

– Это для нее, я тебе его дарю, – грустно улыбается тот.

Лино чувствует облегчение. Его поглощает детское воспоминание. Однажды в вечер карнавала, увидев, как мать тонет в тумане, а на ней только маска и платье, он испугался, что она простудится. Он хочет, чтобы ей было тепло на последнем карнавале ее вечности.

– Констанс его упакует.

Услышав свое имя, она вздрагивает. А у Лино не остается выбора, он должен на нее посмотреть, встретиться с ней взглядом. Восхититься ею. Он не знает почему, но его охватывает чувство спокойствия, когда она робко ему улыбается. И не понимая, как такое возможно, он улыбается ей в ответ. Констанс скрытно наслаждается своей победой – он улыбнулся – и подходит к плащу и к Лино. Она внутренне дрожит, ей хочется плакать и смеяться, хочется дотронуться до него, чтобы убедиться, что он ей не почудился. А он не может оторвать от нее глаз, рассматривает ее, видит ее тонкие руки, впадинку на затылке, которая ждет поцелуев. Она очень осторожно снимает наряд.

– Я позабочусь о том, чтобы он как можно лучше перенес дорогу. – Она инстинктивно обращается к нему по-французски.

– Спасибо, – шепчет он.

Их взгляды встречаются, притягиваются и уже любят друг друга. Тут Джорджо понимает, что должен их прервать. Лино обладает той же властью, что его мать, властью разбивать сердца. Только что он это понял. Он, конечно, суров с Констанс, но ему хочется спасти ее. Она же робкая, разумная, невинная, быть может, доверчивая юная девушка… и Джорджо не хочет, чтобы она терпела те же муки, что и он.

– Констанс, – зовет он. – Как только Лино уйдет, закроешь ателье для клиентов, мне надо поработать, чтобы выполнить заказ его матери.

Ему тяжело возвращать Лино к реальности, но у него нет выхода, он обязан защитить их друг от друга, он чувствует, что это может плохо кончиться. Лино наконец-то делает шаг назад и отходит от Констанс.

– Я завтра приду рано, чтобы не опоздать на поезд.

– Буду ждать тебя, – отвечает Джорджо. – Развлекись ночью, так время пройдет быстрее.

Стоит Лино ступить за порог, мастер забивается в глубины своей мастерской, раздавленный мыслью об утрате этой женщины. Он доверяет Констанс, она выполнит его распоряжения.

Но это сильнее ее, она бросается к двери, надеясь, что сможет смотреть на Лино еще несколько секунд, пока он не исчез навсегда. И удивленно охает. Он не ушел, сидит на кромке колодца напротив мастерской и смотрит на нее. Лино сдался, хотя думал, что сбежит на другой конец города, но ему слишком хотелось увидеть ее в последний раз. И вот она здесь, их разделяет только дверное стекло. Она кладет на него руку, как будто хочет дотронуться до Лино. Он беззвучно, одними губами произносит: “Я тебя жду”.

Следующий час Лино сражается с самим собой. Что он здесь делает, дожидаясь девушку, когда его мать умирает? Ему бы забраться в какой-нибудь хостел, лечь в постель и ждать, когда пройдет ночь. Но он не может. Не может, потому что он такой же, как его мать. А она всегда прислушивалась к порывам сердца и следовала им. Он полагал, что это свойство ему не передалось, но ошибался. Он хочет прожить эти последние часы с Констанс, забыть о тени, накрывающей его детство, и только рядом с ней ему удастся поверить в иллюзию.

Со своей стороны она отказывается задумываться над тем, что с ней происходит, и постоянно косится на висящие в мастерской часы. Механически просматривает архивы Джорджо. Ее впервые не завораживают его записи, снятые мерки, образцы тканей, эскизы предков мастера, она смотрит на все это и ничего не видит, потому что думает только о Лино. Она знает, что ей не нужно проверять, ждет ли он, она чувствует, что он не сдвинется с места. Будет ждать ее.

И наконец приходит время. Она хватает сумку и выключает всюду свет. Мастер уже не выйдет из своего убежища. Она не все поняла, но догадывается, что заказ Лино потряс Джорджо и он сделался непроницаемым для всего, кроме этой работы. Она открывает дверь, Лино по-прежнему рядом с колодцем и глядит на нее в упор.

– До завтра, Джорджо, – кричит она вглубь помещения.

В ответ слышится ворчание. Она сдерживает смех и оборачивается. Лино совсем рядом и смотрит ей прямо в глаза.

– Здравствуй, Констанс.

– Здравствуй, Лино.

– Не спрашивай, почему я здесь…

– И почему ты грустный?

– Нет, не надо… Просто скажи себе, что я уже не такой печальный после того, как увидел тебя. Пошли.

Он берет ее за руку, их ладони ощущают кожу друг друга, и их сердца пропускают удар.

Темнеет, нельзя терять время. Лино хочет насладиться закатом на площади Сан-Марко, ему наплевать и на туристов, и на штампы, он находит зрелище красивым и хочет, чтобы каждое мгновение, пока он держит эту руку, их окружала красота. Он бежит и тянет ее за собой. Бежит и бежит. Бежит за временем, спешит жить. А Констанс готова бежать с ним. Прохожие, идущие им навстречу, улыбаются юной паре, едва ли не подросткам, лавирующим по венецианским улицам, смеясь и пожирая друг друга глазами, но не произнося пока слова любви, которая их переполняет. Они сохраняют эти слова в глубине души, чтобы выпустить на волю в драгоценный момент. Они бегут по площади, и голуби разлетаются, становясь их почетным караулом. Наконец они прибегают на берег лагуны, у самого начала Гранд-канала. Справа их защищает La Salute[18], напротив за ними присматривает San Giorgio[19]. Лино знал, что скользящие низко лучи солнца озарят лицо Констанс. И вот над ней появляется золотой нимб, делающий ее еще красивее. Он не в состоянии оторвать взгляд от ее лица. Но впечатление слишком сильно, поэтому он обнимает ее и прижимает к себе. Констанс боится пошевелиться, ощущая, как он дрожит всем телом.

– Ты пойдешь за мной? – шепотом спрашивает он.

– Куда захочешь…

Они покидают Сан-Марко, Лино больше не спешит, теперь он старается замедлить время. Он знает, куда хочет пойти, ему нужен район Сан-Поло, и дорога ему известна. Констанс не отпускает его руку, она следует за ним. Они проходят по мосту Риальто, и Лино ведет ее в прячущуюся в крытом переходе остерию. Он уверенно входит в нее, не сомневаясь, что владелец найдет для него место, ведь они знают друг друга много лет, а его родители познакомились с матерью Лино еще до того, как и он, и сегодняшний хозяин появились на свет. Он не ошибся. Всего несколько минут, и они уже сидят в углу за стойкой. Им достаточно посмотреть друг на друга, чтобы почувствовать себя одними в целом мире. Они заказывают, естественно, вальполичеллу и cicchetti[20]. Смакуют первый глоток вина, а потом их ничто не сдерживает. Они болтают, как будто знают друг друга всю жизнь. Убеждаются в том, что созданы друг для друга. У них общая страсть к искусству и истории и умение находить красоту даже в самых незначительных деталях. Они заворожены тем, что с ними происходит. Они нашли друг друга, и больше никто им не будет нужен. Они не обсуждают свои семьи, потому что чувствуют, что прямо сейчас создают собственную семью. Они встретились, и теперь никого больше не существует. Ничто не разлучит их, они в этом уверены.

Они покидают ресторан, Констанс снова берет Лино за руку, и на этот раз ее очередь увлечь его в самые темные улочки. Она никогда не была такой уверенной в себе и потрясена этим чувством. Оно такое мощное, что она с трудом его выносит. Никогда она не знала таких огненных эмоций. Она хочет, чтобы так было до конца жизни. Лино подчиняется, Констанс может делать с ним что угодно, он ее добровольный узник. Он уже, бывало, считал себя влюбленным, но он ошибался. Он влюбился впервые и в восторге от этой смеси боли и удовольствия. Ему ясно, что он уже никогда не сможет обойтись ни без этих ощущений, ни без нее. Он мог бы ее поцеловать, он думал об этом, но захотел удержать мгновение. Вокруг них еще недостаточно красоты. Они карабкаются по узкой лестнице, которая приводит их под крыши. Констанс открывает дверь и первой входит в комнату, Лино следует за ней и закрывает дверь. Констанс не включает лампу. Чтобы увидеть друг друга, им хватает света луны, пробивающегося сквозь туман.

А вот теперь красота уже рядом. Лино ставит сумку, снимает пальто, приближается к ней, на его лице ни намека на улыбку – он предельно серьезен. То, что они собираются пережить, предопределит их будущее. Он охватывает ладонями лицо Констанс, она закрывает глаза. Он боится и умирает от желания наконец-то поцеловать ее. Поэтому до того, как прикоснуться к ее губам, он любуется ее щеками, ресницами, ямкой на затылке, которая еще раньше, в мастерской, притягивала его, словно магнит.

– Лино, пожалуйста, поцелуй меня.

Он сдается, и они целуются. Они не думали, что их когда-нибудь охватит такая лихорадка. Все выходит из-под контроля. Они медленно раздеваются, узнавая друг друга, пробуя на вкус, проводя языком по каждому кусочку кожи, обнажающейся на их глазах. Их принимает постель Констанс. Глаза впиваются друг в друга, они задыхаются, желание и зарождающаяся любовь становятся нестерпимыми. Их обнаженные тела прижимаются, ищут одно другое. Лино сражается со своими инстинктами, опять пытается удержать время, боится, как бы оно не сбежало.

– Возьми меня, – выдыхает Констанс.

Он входит в нее, и время останавливается, а взгляды не отпускают друг друга. Лино думает, что Констанс ошибается, это она берет его, проникая в каждую жилку его тела и души. Лино никогда не подсчитывал, со сколькими девушками у него бывали любовные приключения. Но только что он осознал, что впервые занимается любовью. А Констанс никогда бы не пришло в голову, что мужчина может доставить ей столько удовольствия и быть таким внимательным, она всегда полагала, что останется только объектом. Каждым движением бедер, каждым поцелуем Лино доказывает ей обратное. Она существует как женщина, и эта женщина влюблена. Она хотела бы удержать его в себе, а он стремится оставаться в ней.

Поэтому Лино и Констанс посвящают любви подаренные им несколько ночных часов. Они разговаривают, понимают, пожирают, вдыхают друг друга, целуются, снова и снова наслаждаются друг другом, покусывают, царапают, бесконечно нежно ласкают. Они молоды, их детство закончилось совсем недавно, однако они занимаются любовью как опытные взрослые, хорошо усвоившие науку тела и любви.

Начинается рассвет, они дремлют. Лино сжимает в объятиях дрожащее тело Констанс. Это дрожь страха при мысли о расставании. Она боится и за него, чувствуя, как печаль снова завладевает душой мужчины, которого она уже до смерти любит.

– Мне надо идти, Джорджо ждет меня, – шепчет он.

Слезы, которые катятся по щекам любимой, разрывают ему сердце.

– Я вернусь за тобой, обещаю. Я знаю, где тебя найти. Я никогда не забуду дорогу к тебе.

– Когда ты вернешься? Я здесь не навсегда. И мы пообещали никогда не рассказывать друг другу о нашей прошлой жизни. Как ты найдешь меня?

– Не беспокойся.

Он сражается с охватившей его печалью. Мать долго не продержится. Он вернется быстро. И тогда в его жизни останется только Констанс. Все будет лучше, когда он снова встретится с ней.

– Поверь мне, я скоро вернусь.

Лино снимает с шеи тонкую цепочку с медальоном Святого Марка, он не придает особого значения религии, но это подарок матери. Для нее это означает, что сын носит на себе Венецию и ее святого покровителя и, значит, всегда будет под их защитой. У Лино нет ничего более дорогого ему. Он застегивает цепочку на нежной шее Констанс: теперь она защищена.

– Носи этот медальон в ожидании обручального кольца. Моя жизнь принадлежит тебе.

– А моя тебе, – с усилием произносит она, улыбаясь.

Ладонь Констанс сжимает драгоценность, которая символизирует их союз. Они принадлежат друг другу.

Лино высвобождается из ее объятий, одевается. Она тоже собирается покинуть постель.

– Не вставай, я хочу видеть тебя закутанной в наши простыни. Унести с собой этот образ. Как самую прекрасную картину, которой я когда-либо любовался.

Он берет сумку, надевает пальто и отступает к двери, не отрывая от нее глаз. Им не нужно произносить слова любви, они знают их наизусть.

Лино закрывает дверь, унося с собой любовь и обещание, которое выполнит.