Ребекка

Придя домой, я сослалась на головную боль и присутствие их друзей и сумела сбежать от Фантины и Оскара. Однако на следующее утро уловки у меня не нашлось. Им было известно, что я сплю мало, поскольку утратила сон одновременно с вдохновением. Близнецы ждали меня за завтраком.

– Привет, мама!

– Доброе утро, ребята. – Я их по очереди поцеловала. – У вас нет занятий?

– Сегодня утром нет, – ответил Оскар.

– Я начинаю в десять, – подхватила сестра. – Давай, рассказывай, как там твое свидание?

Сама того не желая, я улыбнулась при воспоминании о вчерашнем вечере. О странном ужине и разговоре с незнакомцем. Или стоило бы назвать наш разговор монологом? Сам того не подозревая, он подарил мне кокон. И в этом коконе я забыла о своих переживаниях и горестях. Его лучшим подарком было отсутствие у него интереса ко мне. Я и не заметила, как влезла в шкуру психолога – вероятно, профессиональные навыки не теряются. И вот он говорил, а я выслушивала признания, выращивала его доверие и время от времени стимулировала его, если считала, что мне это нужно, исподтишка подталкивая к тому, чтобы он углубился в какой-то вопрос, и оставляя место молчанию. Я пришла к определенному мнению, но не стала делиться с собеседником своими выводами, потому что он не был готов их услышать. Я, в частности, поняла, что его отношения с двоюродным братом сложнее, чем он считает.

Я с удовольствием слушала его. Меня зацепили его признания, правдивые или нет. Что именно возбудило мое любопытство? Понятия не имею. Быть может, все дело в том, что я уже давно ни с кем не общалась, предпочитая забиться в угол и сосредоточиться на собственных проблемах. А может, все дело в его взгляде с отсветами грозы. В его загадках, как я это определила. Вообще-то сначала он просто дал мне возможность чем-то заняться, развлечься, но постепенно его признания все больше увлекали меня. К сожалению, он испарился, когда в дверь постучалась его личная реальность. Я больше не могла на него рассчитывать.

И тем не менее я продолжала думать о нем. Он заполнил мои мысли. Чем больше он углублялся в свой рассказ, чем больше доверялся мне, тем сильнее меня завораживали его страдания, его ужасные и прекрасные размышления о любви, его захватывающая история, продолжение которой мне очень хотелось услышать. Этот человек, по крайней мере, те его стороны, которые он мне показал, – если, конечно, он не вошел в роль фантазера, встретившись с незнакомкой, – так вот, этот человек вполне тянул на персонаж романа. Исходящий от него аромат тайны, его особая, слегка шероховатая элегантность, неординарная профессия, терзавшая его душевная боль, ситуация, в которую он попал…

– Мам! – позвал меня Оскар. – Ты где? Витаешь в облаках?

Сын прервал мои размышления, но не смог вернуть к действительности, и я плюхнулась на первый стул, попавшийся мне на пути к столу.

– Что случилось? – заволновалась Фантина.

Я быстро вскочила, мне нужно было сейчас же чем-то заняться, и я налила себе кофе. Потом я почувствовала, что меня трясет и ноги держат с трудом, но все же вернулась к столу и к детям.

– Поговори с нами! – занервничал Оскар, что случалось с ним достаточно редко и заставило меня взять себя в руки.

Я в растерянности посмотрела на них:

– Простите, ребята, но я… у меня, возможно, появилась идея…

– Романа? – вскинулась дочка.

– Нет… да… не знаю… может быть… я должна поразмышлять.

– Я была уверена, что все вернется!

– Это не так просто…

– Но это же только начало, мама! Все возвращается! Смотри-ка, ты улыбаешься! – захлопала она в ладоши.

Дочка была права, я почувствовала, что губы растягиваются в улыбку. А тиски, сжимающие грудь, кажутся менее удушающими.

– Послушайте, сохраняйте спокойствие! Это всего лишь смутная идея, и я так давно не писала… Может, у меня ничего не получится.

– Расскажи нам! Что вчера вечером произошло во время твоего делового ужина?

Их энтузиазм и любопытство удивили и растрогали меня. Даже если у меня еще оставались сомнения, то теперь я получила неопровержимое доказательство их жгучего желания, чтобы я выбралась из тупика и почувствовала себя лучше… Я рассказала им о вчерашнем вечере за стойкой у Альфреда. Рассказала историю незнакомца и то, чем он со мной поделился. Объяснила, что его рассказ меня очень заинтересовал и почему, проснувшись сегодня, я сказала себе, что хочу узнать продолжение.

– А кто он такой, мама?

– Я бы предпочла не отвечать на этот вопрос, пока еще не попробовала писать…

Фантина разочарованно вздохнула, ее любопытство не было удовлетворено, но в глазах сына я прочла облегчение.

– Всего лишь одна подробность, Оскар, его профессия была бы тебе интересна, и это все, что я могу вам сказать: он реставрирует старинную мебель, если я правильно поняла, и страстно увлечен историей искусства!

– Правда? – воскликнул он. – Ты думаешь, что я…

– Минутку… Дай мне сначала разобраться, что я смогу с этим сделать.

– Конечно, мама, – ответил мой здравомыслящий сын.

– Черт! – воскликнула Фантина. – Я опаздываю!

Ей не понадобилось и трех минут, чтобы схватить сумку, сунуть одну руку в рукав пальто и смачно поцеловать меня в щеку.

– До вечера! Отпразднуем это!

– Нет, дорогая, придумайте что-то без моего участия: вдруг мне повезет, и я тогда буду занята. Но обещаю: если у меня получится, мы достойно отметим это событие… И, дети, пожалуйста, ни слова папе… Не вынуждайте меня пожалеть о том, что я вам рассказала… Если все сложится, как надо, я сама сообщу ему хорошую новость.

Дети весь день слали мне сообщения с поддержкой, но мне не хватало смелости пойти в кабинет. Меня страшила мысль, что надежда и прилив энергии окажутся недолговечными. Вернувшись с занятий, близнецы застали меня валяющейся на диване. Разочарование, отразившееся на их лицах, подействовало на меня как удар электрошокера. Боязнь провала парализовала меня. Проще было неподвижно существовать в своей пассивности, чем встретиться лицом к лицу с открывшимся передо мной незнакомцем. Но ради детей и особенно ради самой себя я была обязана сломить собственное сопротивление.

После ужина я переступила порог своего убежища, которого, в конце концов, начала бояться. Единственным, кто не давал мне описать или хотя бы попытаться описать историю этого человека, была я сама. Я должна противостоять своей боязни потерпеть поражение и ничего не почувствовать. Потому что, если бы мне повезло и механизм заработал, меня бы могло опять увлечь кипение мыслей, фразы, рождающиеся сами собой, цепочки слов, их смысл, их музыка. А если ничего не выйдет, я получу окончательный ответ и больше никогда не возьмусь за сочинительство.

Я отчаянно заторопилась. Нельзя терять время, я не имею права забыть то, что он мне открыл, особенно подробности, которые позволят мне выстроить историю о нем, рассказать ее. Я боролась с привычным желанием позвонить Эстебану, чтобы выпросить у него слова поддержки. И напоминала себе, что он здесь ни при чем, что я должна самостоятельно ввязаться в бой, а единственной помощью мне будет мое лихорадочное состояние, не отпускающее меня уже много часов. Я взяла с собой бутылку вина и сигареты. Теперь, когда я намеревалась вернуться к себе самой, для меня больше не осталось ничего запретного – ни опьянения, ни зависимости от табака. Я дрожащими руками включила компьютер. Меня подавляла тишина. Мне требовалась музыка. Я чувствовала, что она поможет мне проникнуть в свою душу, быть может, даже погрузиться в нее глубже, чем я это делала раньше. Я была готова рискнуть. Потерять ориентиры, не знать, кто я такая и как должна действовать… Отпустить себя. Я интуитивно знала, что мне требуется. Звуки виолончели. Нежные и сильные. С нарастающей мощью и моментами покоя. Я хотела, чтобы слова, которыми я буду записывать то, что мне вчера доверил мужчина, были подхвачены этой музыкой. Закурив сигарету, я приступила к тексту.

Я перестала ощущать движение времени. Слова догоняли друг друга. Я вообще забыла о себе, как и о ставке, которую делала на этот текст, всей душой переживая встречу между молодым мужчиной и молодой женщиной. Встречу, подарить которую способна только судьба. Я чувствовала взаимную тягу их тел и сердец. Ощущала вакханалию накрывших их эмоций. Ничто не могло меня остановить, писательский порыв был слишком бурным. Усталость отступила. Страницы заполнялись с бешеной скоростью. Я шлифовала точность каждого слова, каждого чувства, каждого смысла. Зрительно представляла себе окружающую этих двоих обстановку, вдыхала запахи, слышала те же звуки, что и они. Меня охватила сжигающая их страсть. Передо мной открывался другой, неведомый мне мир. Я переместилась в параллельное пространство. То, о чем я рассказывала, поселилось во мне. Я удерживала эту историю в себе с неслыханной силой. Почти чужая вначале, она становилась моей собственной. Как если бы за все долгие годы моего писательства мне ни разу не довелось испытать такую мощь вдохновения. Возвращалась ли я к себе? Или открывала часть себя, доселе мне неизвестную? Я осязала даже то, что вчерашний мужчина мне не говорил, но что я улавливала в его поведении и его молчании. Он словно бы все время передавал мне послания на подсознательном уровне, а у меня получалось их принимать. В течение этой нереальной встречи мы с ним говорили на языке бессознательного. И я хотела лишь одного: пусть это длится и длится и никогда не заканчивается.

Я боялась преследовавшей меня пустоты и с трудом заставила себя взяться за текст. А теперь мне было больно, и мне это нравилось, меня пленяла эта боль, которая наконец-то приносила ощущение, что я живу. Благодаря ей я укоренялась в реальности, в своей реальности, в той, что давно покинула меня. Я так восхищалась этой болью, что даже плакала от любви к ней и не обращала внимания на текущие по щекам слезы, принимала их и переживала, почти как возрождение. И осознавала, что, не вернись я к писательству, я была бы приговорена к смерти. Я работала в режиме синкретического письма, к чему стремилась годами, с момента, пожалуй, как начала писать книги. Я ощущала себя свободной, неподвластной никакой цензуре. Чем больше нанизывалось слов, тем сильнее меня охватывало чувство, что в прошлых романах я лишь скользила по поверхности. До сих пор я скорее рассказывала о событиях и описывала эмоции, но не проживала их, защищаясь от опасности, которая таилась в слишком глубоком внутреннем погружении в тему. А теперь я расслабилась, отпустила себя и неожиданно поняла, что раньше всегда себя контролировала.

В данный момент я хотела только, чтобы мой текст распластал меня, разрушил, загнал за самые дальние рубежи обороны. Я заново обретала себя или, точнее, находила себя. И тем не менее мне казалось, что я себя теряю. Только что разрушились барьеры, которые мне не удавалось определить. Как если бы прорвало плотину и в пробоину хлынул поток разнообразных ощущений. Эта работа дарила то, о чем я не смела даже подумать: ко мне вернулась моя первая страсть. Когда сутки назад я слушала этого человека, подключилось мое подсознание и всплыли инструменты аналитической психологии, а теперь возвращалась и вторая страсть, писательство. Я открывала для себя новую, неведомую мне раньше форму творчества. Обе эти страсти объединились, создав уникальное целое. Эта ночь безумства пожирала меня. Я заблудилась в истории Лино, в чувствах, эмоциях, я страдала, но хотела еще и еще. Я бросилась очертя голову в погоню за словами. Саморазрушение, которое я себе навязывала долгие годы, имело бы смысл, только если бы в результате я откликнулась на этот призыв вдохновения. И вчерашний мужчина подарил его мне.

Я поставила точку там, где должна бы закончиться первая глава романа. Было пять утра. На меня снова навалилось одиночество. Нестерпимое одиночество. Мне нужно было возобновить свой безумный, на грани шизофрении опыт, я попробовала наркотик и теперь не желала обходиться без него. Я как будто впервые занималась сочинением романа. И больше всего хотела продолжать. А потом продемонстрировать то, что получится, окружающим и тем самым доказать, что я еще существую. Но как это сделать? Погрузившись в безумие, я забыла, что история мне не принадлежит. Она родилась не вследствие неожиданного озарения, а была мне подсказана. Тем человеком, который ее проживал. Эту историю он спонтанно доверил мне, потому что я была незнакомкой. Я была уверена: он сказал себе, что его слабость и неосторожность не будут иметь никаких последствий. Действительность отобрала у меня разрешение, которое я сама себе предоставила. Написать и издать книгу было невозможно.

Я отодвинулась от стола с бокалом и сигаретой в руках и принялась отчаянно искать решение. Только моим детям известно, что я ужинала со своим героем романа. Теперь, когда я опять способна писать, я могла бы опереться на собственную фантазию и придумать продолжение, тем самым присвоив всю историю. Лишь мы с детьми будем знать, что в основе романа лежит реальный, а не созданный на бумаге человек. Многие романисты вдохновляются судьбой кого-то из своего окружения, или случайной встречей, или неким разговором, случаем, о котором вдруг узнали… Но ко мне это не относилось, я никогда такого не проделывала и мне этого даже не хотелось. Способна ли я на такой поступок? Если я дойду до конца, если этот роман, зародившийся и выросший из моего вчерашнего вечера, однажды увидит свет и никто, кроме нас троих, не будет знать тайну его истоков, получится, что я ограбила этого мужчину и предала его безрассудно оказанное мне доверие. Что произойдет, если по какой-то немыслимой случайности мой роман окажется у него в руках? Как он будет реагировать? Я же его не знаю, он может подать на меня в суд. Моя карьера или то, что от нее осталось, будет разрушена, я лишусь всего и возненавижу себя. Получается, у меня нет выбора. Если работа над этим романом позволяет мне возвратиться к себе, узнать, кто я такая на самом деле, и вернуть себе внутреннюю правду, я обязана разыскать этого человека и вырвать у него согласие на продолжение того, что я начала.

Но дело было не только в моральной дилемме, я чувствовала, что этот мужчина мне нужен. За всю карьеру романистки я впервые не начинала с нуля, а писала книгу, исходя из конкретного посыла. Я надеялась, что он даст мне больше, раскроет себя, расскажет о них двоих, об их отношениях. Вчерашний незнакомец возвращал меня к эмоциям в чистом виде, эмоциям не отфильтрованным, и тем самым пробуждал мое любопытство. Я не была способна сражаться со своей потребностью и со звучащим внутри меня призывом, и у меня не было ни малейшего желания делать это. Мои размышления и дорога, по которой мне следовало пойти, были связаны с ним. Как если бы никто, кроме него, не мог пробудить мое воображение. Я хотела большего, хотела терзаться рядом с ним, чтобы его боль помогла мне преодолеть мою собственную. Хотела понять, как он оказался в неразрешимой ситуации. В ситуации всепоглощающей любви, сжигающей все на своем пути. Я не стану запрещать себе следовать своему творческому порыву, не помешаю себе оторваться от его реальности, но мне очень хотелось, чтобы он познакомил меня со своей трактовкой. Тогда и только тогда я получу право на изложение собственной версии. И его история переплетется с той, которую создам я, чтобы его жизнь и мои чувства породили нечто новое и оригинальное.

Открыв глаза, я почувствовала внутреннее бурление, словно во мне пульсировала жизнь. По мере окончательного пробуждения возвращались воспоминания о прошедшей ночи. Я писала. Я открыла, каким мощным эффектом обладают отказ от сдерживания себя и потеря самоконтроля, о чем я до сих пор не подозревала. Комок возбуждения затрепетал у меня в животе, прогоняя прочь усталость и страх. Глаза, конечно же, жгло, лицо посерело, тело ломило, но уже давным-давно я не чувствовала себя такой живой и энергичной. Я встала под холодный душ, чтобы окончательно встряхнуться. Дети ушли на занятия, и у меня упала гора с плеч, потому что я была бы не в состоянии объяснить им, что я пережила. Я пила кофе, перечитывала написанное несколькими часами раньше, и ко мне возвращалось понимание того, что я нахожусь на своем месте. Я писала так, как всегда мечтала, но не позволяла себе. И я была полна решимости продолжить.

Я обязана любой ценой отыскать этого мужчину. Сам того не подозревая, он оставил мне подсказки. Его имя: Лино. Его профессия: реставратор мебели. Регион, где он живет: Прованс. Мне понадобился час, чтобы найти его. Я побродила по его сайту и была поражена. Этот человек был среди лучших в своем деле. Занимался мебелью из многочисленных знаменитых дворцов. Работал на известных коллекционеров. Еще немного, и я не удивлюсь, если Оскар слышал о нем. Остается только поражаться тому, как мы составляем себе мнение о ком-то. Я наблюдала, как он топит тоску в вине, видела его мозолистые руки, все в пятнах от химикатов, о существовании которых я не подозреваю, и мне не пришло в голову, что он владеет драгоценным талантом, а коллекционеры дерутся за его работы. Чем больше я о нем узнавала, тем сильнее меня одолевало любопытство. Я бы не удивилась, узнав, что он живет отшельником в деревне, мучимый воспоминаниями о любовной истории, которая, судя по всему, отравила ему жизнь. Этот мужчина был более чем правдоподобным персонажем романа. Если бы я попыталась создать такой образ, у меня бы ничего не получилось. А если бы даже и получилось, меня бы обвинили в том, что в “реальной жизни” такого человека быть не может. У меня возникло множество вопросов на его счет. Для начала: почему он позволил загнать себя в такое положение. С эгоистической точки зрения, это меня успокоило: получалось, что я не единственная, кто вынужден таскать за собой тяжелый груз переживаний.

Я еще поискала и в конце концов нашла его номер телефона. Без минуты колебаний и не придумав, что именно скажу, я позвонила. Сразу включился автоответчик. Без приветствия. Я не стала оставлять сообщение. Чтобы не свихнуться, я отправилась бродить по Парижу. А чтобы убедиться в том, что я действительно это пережила, прошла мимо ресторана “У Альфреда” и через стекло витрины как будто увидела нас с Лино, сидящих, облокотившись о стойку. Этот вечер случился на самом деле. Я приблизилась к особняку напротив. Выставка тоже была реальной. Я не сошла с ума, и мне это не приснилось. Я шла по городу и пыталась придумать, как снова попытать счастья. Не получалось. Это невозможно! Зачем ему телефон, если он им не пользуется? Разочарование и паника мчались за мной широким шагом и настигали меня. Но я гнала от себя все сомнения.

Вернулась я только к ужину и в полной растерянности. Дети были дома. Оскар что-то готовил, как это иногда делал его отец. Я сразу поняла, что они говорят по телефону с Эстебаном. Фантина взглядом спросила меня, не хочу ли я что-то ему сказать, я отрицательно покачала головой. Потом шепнула Оскару, что приму душ до ужина. Горячая вода, как я и надеялась, расслабила меня, и я принялась размышлять над тем, что могу сделать. Мне очень хотелось бы еще раз пережить такую же ночь, как накануне, прожить страстно и яростно не свою, а чужую жизнь. И речи быть не может, чтобы за днем сегодняшним последовали такие же тусклые дни, как еще недавно, или чтобы я упустила подаренное мне избавление. А это значит, что у меня нет выбора, поэтому я отказалась и дальше терять время.

– Ребята, меня не будет сутки или двое, – объявила я, сев за стол.

– В чем дело? – обеспокоенно спросил Оскар.

– Я должна поехать к человеку, о котором рассказывала вам вчера утром.

– Зачем? – заволновалась Фантина.

– Потому что у меня получилось начать роман, но я должна задать ему вопросы и получить согласие… Я не могу украсть его историю.

Мое объявление затмило хорошую новость.

– Мама, ты же его не знаешь! Это опасно! Подожди до выходных, и я поеду с тобой, – предложил Оскар, вдруг принявший близко к сердцу роль главного мужчины в доме.

– Я не буду тебя ждать, милый… Поеду прямо завтра утром, это слишком важно для меня. И успокойтесь, я провела с ним целый вечер, и, уверяю, он не похож на ненормального.

– Ты меня до смерти пугаешь, мам, – подлила масла в огонь Фантина.

– Положитесь на меня. Я буду вам звонить, оставлю его адрес и телефон, хоть он и не отвечает – я целый день пыталась дозвониться! Все пройдет хорошо, вам не о чем беспокоиться.

Я заставила их согласиться, и они вынужденно сдались. Я широко улыбнулась им, и, возможно, именно вернувшаяся ко мне радость жизни окончательно успокоила их.

После ужина я попыталась дозвониться еще раз. И снова в ответ тишина.

Двинусь утром в дорогу и явлюсь к нему, по крайней мере в его мастерскую. Что, если подумать, не так уж плохо. Я должна была предъявить ему доказательства своей профессии и своего намерения. Я отшлифовала первую главу и распечатала ее. Он сможет убедиться собственными глазами. Я отдавала себе отчет, что ставлю на карту свою жизнь. Если он укажет мне на дверь или ему не понравится эта глава, я все брошу. Если же он прочтет текст и останется доволен, я попрошу его помочь мне с продолжением. Я бы регулярно заезжала к нему ненадолго, чтобы он рассказал мне свою историю целиком. Я могла себе позволить оставлять Фантину и Оскара одних, они взрослые и самостоятельные.

Гладко было на бумаге, но… Большой вопрос, будет ли он дома и согласится ли выслушать меня и прочесть текст. У меня было чувство, будто на кону моя жизнь. Но это неважно. Я ощущала себя более или менее живой, тогда как раньше как будто бы не жила.

Следующим утром я крепко обняла детей. Они вывалили на меня гору предостережений, даже обычно легкомысленной и бесшабашной Фантине было не по себе. В ответ я дала им все обещания, которые они потребовали, а они в свою очередь получили от меня уйму разнообразных рекомендаций.

Потом я пошла на парковку за нашей машиной. Позвонила ему в последний раз, перед тем как включить двигатель. И снова тщетно. Я поглубже вздохнула и двинулась в путь.

Я пошла ва-банк, сознавая все риски, таящиеся в моем поступке, и при этом наслаждалась каждой секундой счастья от того, что взяла жизнь в свои руки и действую ради собственного спасения. Мои мысли посетил Эстебан. Впервые после нашего знакомства он не знал, что я пишу. Впервые после нашего знакомства он не знал, что я направляюсь в неизвестность.

Я жила без него, и это сбивало с толку.