Лино

Я со злостью швырнул листы на кофейный столик. Они полетели на пол, но мне было плевать. Пусть они там заканчивают свое существование! Я мог бы и потоптать их. Мог бы даже бросить в огонь. Превратить в пепел, чтобы поверить, что они никогда не были исчирканы этими словами. Что мне помешало пройти по двору, забарабанить в дверь конюшни и посреди ночи велеть этой женщине, случайно вошедшей в мою жизнь, немедленно сесть в машину и исчезнуть навсегда? Может, я слишком вежливый?

Я не мог оставаться на месте, поэтому вскочил с дивана и заметался по гостиной. Как она посмела? По какому праву она принялась описывать мою жизнь или, точнее, то, что считала моей жизнью? Как бы я хотел сказать себе, что ее текст – сплошная нелепость, вереница вранья, ошибок и неправильной интерпретации фактов. Наверное, я как-то не так читал, наверное, уговаривал себя, будто расшифровываю то, что нафантазировал тем вечером. Единственное возможное объяснение. Мне было необходимо в этом убедиться. Не справившись с порывом, я поднял с пола несколько страниц и заново их просмотрел. Все было правдой. Чистой правдой. Которая правдивее реальности. Причем настолько, что можно было подумать, будто она прожила все это вместо нас, будто двадцать лет назад она подглядывала за нами, присутствовала рядом с нами. И двадцать лет ждала, пока наступит момент, когда она сможет окончательно добить меня, не исказив при этом ни одного мгновения из тех нескольких часов. И указав на мои слабые места, порывы, ошибочные представления.

Был ли я творцом собственного несчастья, как она намекала? Я оставил Констанс в Венеции, не оценив все риски. Ребекка позволила себе придумать объяснения. Она присутствовала в каждой строчке, и это сбивало с толку. Да, я ее не знаю, однако она была рядом с Констанс и со мной. Держалась скромно и деликатно, точно так же, как вела себя в том парижском ресторане или в моем доме всего несколько часов назад. Она была здесь, сидела тихо, но навязывала свою волю. Она была сильной и прозорливой.

Почему Ребекка вошла в мою жизнь? Зачем нашла яростные и правдивые слова, заставляющие меня погрузиться в те давние времена?

Свел ли меня с ней случай, судьба? Такая же судьба, как та, что организовала мою встречу с Констанс? Что я должен делать с этими страницами, которые она мне доверила, подарила мне? Как бы я хотел, чтобы Констанс их прочитала. Что бы она сказала, пролистав их? Быть может, заново прожила бы эти несколько часов с тем же ощущением волшебства и безумия? Возмутилась бы, как это сделал я, столкнувшись с невыносимой правдой нашей страсти? Стала бы бороться? Велела бы отогнать Ребекку как можно дальше от нас, от меня? Сожгла бы нашу историю, как уже сделала однажды?

Как быть с талантом Ребекки? Он у нее, несомненно, есть, я был вынужден это признать. Она владеет искусством выбирать слова, описывать страсть, эмоции, чувственность, любовь. И у нее это получается так красиво. Ее строчки, ее фразы великолепны. Ни за что бы не поверил, что кто-то сумеет настолько идеально выразить мои тогдашние чувства. Я сомневался в том, что она это осознает. Неужели она так мало уважает себя? Иначе она бы представила мне свой роман с бóльшими предосторожностями. Ей наверняка даже в голову не пришло, что именно она мне сейчас навязала. Просто поставила меня перед свершившимся фактом.

Вопреки своей ярости и отторжению – возможно, оно-то и вызывало у меня такую злость, – я почувствовал себя умиротворенным. Так же, как когда признался ей в Париже. И что мне делать с неожиданным освобождением, которое принесла мне эта женщина? Отрицать его? Забыть ее? Оттолкнуть ее как можно дальше от себя? Смогут ли меня примирить с моей историей те фразы, которые я только что прочел, и возможный рассказ о том, что было дальше? И какую пользу я могу принести ее роману? Она достаточно талантлива, чтобы самой написать его. Чего она ждет от меня?

Вопрос так не стоял, если исходить из принципа, что она мне никто. Я хотел в этом убедиться, несмотря на ее умение выведывать мои мысли. Готов ли я пойти дальше? Все ей сказать, все доверить? Это предположение напугало меня. Рискованно двигаться в этом направлении. Я мог бесповоротно заблудиться или, наоборот, освободиться. А хотел ли я освобождения? Эта история, моя, наша с Констанс история, была единственным ориентиром, единственным элементом моей жизни, над которым я удерживал власть. Который мне принадлежал. За который я цеплялся, чтобы любой ценой выстоять. Чтобы не махнуть на все рукой.

Если я поддамся на ее просьбу, мне нельзя будет забывать и обо всем остальном… Пока что у Ребекки есть только романтическое видение моей истории. Она не подозревает о муках, которые я терпел и продолжаю терпеть. Будет ли она в силах услышать о них? Хватит ли мне смелости открыть ту часть моей личности, которую я всегда усердно подавлял? Те всепоглощающие поиски, которые я прекратил всего два года назад, хотя они разъедали меня с самого детства.

Если я продолжу исповедоваться перед Ребеккой, если впущу ее в свое существование, она может увлечь меня туда, куда я всегда отказывался возвращаться.