Лино

Я спал не больше двух часов. Вернувшись домой, я рухнул в постель, надеясь поспать подольше, но пришлось довольствоваться этой парой часов. Что еще важнее, я предпочел бы проснуться без адского похмелья. Но в данном случае алкоголь был ни при чем. Хотя лучше бы дело было в нем. Я встал под холодный душ – прекрасное средство разогнать кровь, – но добился лишь едва заметного улучшения. Туман в голове как был, так и остался, а злость нарастала. Я приготовил крепкий кофе. Как только он был готов, я выпил его одним глотком, налил следующую чашку и вышел с ней на улицу. Я глубоко вдыхал холодный утренний воздух. Когда я шел по двору к мастерской, мне понравилась царившая в нем тишина, нарушаемая только хрустом сухих листьев под ногами. Я поднял лицо к прозрачному и ледяному голубому небу. Несмотря на солнце, день будет прохладным. Если мне повезет, погода в конце концов взбодрит меня. На пороге своего убежища я увидел, в каком хаосе я все оставил накануне, поддавшись импульсу и рванув в Париж. Этот разгром лишил меня жалких остатков энергии, которую, как я думал, мне удалось восстановить. Потому я взял стул и уселся на улице, готовый погрузиться в мрачные мысли.

Единственное, что было хорошего, это то, что я уже дома. Я был прав, решив сразу вернуться. Ночью я на долю секунды подумал, не остановиться ли в гостинице на шоссе. Но быстро отказался от этой идеи, догадавшись, что сон пропадет, стоит лечь. Только в своем доме я мог надеяться на отдых и забвение. Он был моим спасательным кругом, местом всех моих воспоминаний. Здесь я вырос, сражался за то, чтобы его сохранить, покинул его, вернулся и укрылся в нем, чтобы больше никогда из него не уходить. Я в нем жил и в нем работал. Ему были известны все мои тайны. Даже самые тягостные.

Накануне я проявил слабость. Слабость и глупость. Что заставило меня прыгнуть в тачку? Как мне пришло в голову, что я сумею дойти до конца? Что заявлюсь, сложив губки бантиком, на выставку Альбана, чмокну в щечку Констанс и детей, и все забудут о двух годах нашего глухого молчания, не потребовав объяснений. Нужно быть честным с собой и признать, что, пока я мчал на предельной скорости в Париж, на меня навалились путаные видения. Разве в глубине души я не мечтал о том, как мое нежданное появление – я же знал, что Альбану хватит ума предположить, что я не откликнусь на приглашение – наконец-то все взорвет? Правда вырвется на свет дня. Одним взглядом я поставлю ее в неловкое положение. А что я прочту в ее взгляде: сожаления, злость, обиду или?..

Почему я не перешагнул порог выставки? Почему не дошел до конца? Получается, я зря провел семь часов за рулем? Меня остановил страх. Страх не найти того, чего я все еще ждал, несмотря ни на что. Несмотря на то, что произошло за два года до этого. Боязнь того, что я окончательно добью Альбана, тогда как раньше я был к этому готов. Опасение, как бы мне не пришлось еще больше себя стыдиться. Я побоялся встретиться лицом к лицу со своими ошибками и разочарованиями. И, быть может, навсегда потерять надежду. В конечном счете я оказался трусом, не способным взять на себя ответственность. Я изображал крутого, когда меня это устраивало. В работе, конечно же, когда было нужно. А во всем остальном, что касалось моей жизни, я старался уклониться от встречи с любым, кто приближался ко мне. Избранных становилось все меньше. Кто знал меня по-настоящему? Немногие, если не считать Констанс и Альбана. Мой вчерашний безумный поступок должен был поставить финальную точку во всей этой истории. Она и так уже достаточно попортила мою жизнь. И я не мог ее заново переписать, было слишком поздно. И не в моей власти. Ни в чьей власти на самом деле. Я придумаю последнюю ложь, чтобы Альбан раз и навсегда забыл обо мне. Со своей стороны я отказался от нашей связи, полностью лишил себя его присутствия в моей жизни. Я уже прошел стадию ломки и теперь стремился лишь не дать воли своей ярости. Мне оставалось найти такое решение, чтобы он раз и навсегда принял наш разрыв. Констанс никогда ничего не скажет, в этом я был уверен – семейная жизнь слишком важна для нее. Она умолчит об этой части самой себя, к такому она привыкла. А вместе со мной умрет и наша тайна, и моя злость. Она тоже умрет. Никто никогда ничего не узнает.

Меня охватили горечь и непонимание, когда вдруг всплыло воспоминание о встреченной вчера женщине. Она втиснулась между Констанс и мной. С чего я принялся рассказывать ей о своей жизни, объяснять почему и отчего? Она поймала меня в сети своей деликатности, приглушенного смеха, грустного взгляда, в котором она, вполне возможно, даже не отдавала себе отчета. Несмотря ни на что, я почувствовал своего рода облегчение, заговорив, что было абсолютно парадоксально в свете только что принятого решения. Меня удивила и сейчас продолжала удивлять легкость, с какой я открылся. Такое со мной случилось впервые. Я как будто освобождался, объясняя ей причины своего присутствия. Избавлялся от избытка чувств и, будь это возможно, продолжил бы говорить всю ночь. До этой женщины никому не удалось завоевать мое доверие настолько, чтобы я во всем признался. Или же меня заставляло молчать предчувствие опасности. А ей за две-три фразы удалось добиться немыслимого. К моему изумлению, она не судила меня и не поднимала на смех. А могла бы. Любой нормальный человек посмеялся бы надо мной, хотя бы украдкой, и я бы догадался об этом по взгляду, поведению, мимике. А она ни о чем таком не думала. Была доброжелательной, внимательно слушала. Отсюда вывод: она не обычный нормальный человек, а такая же, как я. У нее наверняка есть проблемы или же она прошла через испытания, оттолкнувшие ее от других людей. Или же она мне просто почудилась? Может, я напридумывал ее себе, чтобы сохранить в этом ресторане самообладание и не чувствовать себя еще более одиноким, чем обычно. Эта женщина действительно была миражом, незнакомкой. Я ее никогда больше не увижу. Все, что мне о ней известно, это ее имя: Ребекка. Она была воображаемой собеседницей, которой можно излить душу.

Если бы я на пару минут вернулся к действительности, то надавал бы себе пощечин за невежливость, чтоб не сказать хамство. Я даже не спросил ее, чем она занимается, – мог бы по крайней мере притвориться, будто интересуюсь ею, хочу знать, кто она такая. Почему она сидела в одиночестве в этом ресторане? Чего она ждала? Чего искала? От чего убегала? Я этого никогда не узнаю, и это никак не повлияет на мою жизнь. Единственный плюс: можно, по крайней мере, не волноваться за человеческую природу – по-прежнему существуют хорошие люди, наделенные великодушием, достаточным для приглашения на ужин незнакомого человека, чтобы помочь ему избежать неловкого положения. Женщина принадлежала к этой категории, и мне повезло встретить ее в тот момент, когда я в этом больше всего нуждался. Она была единственным светлым пятном за последние сутки.

С другой стороны, эта встреча никак не повлияла на мой рабочий день. Пятнадцати минут, потраченных на размышления о своей судьбе, оказалось достаточно, я принял решение и постараюсь его выполнить. Пора приступать к делу.

Я не стал тратить время на уборку в мастерской. В общем-то сегодняшний кавардак не сильно отличался от обычного. Я любил беспорядок и ориентировался в нем, я никогда ничего не терял и не искал. Мой хаос был достаточно структурированным. В те годы, когда я работал подмастерьем, моя неаккуратность приводила хозяев в ужас. Они пытались меня штрафовать, отчитывали, однако результаты работы всегда компенсировали мое разгильдяйство. Я прилагал минимальные усилия, только когда ко мне приезжали ученики: не наведи я порядок, мне бы пришлось тратить больше времени на объяснение, где лежат материалы и инструменты, чем на само обучение. А я очень люблю передавать знания. Это единственное, ради чего я соглашался на нарушение своего одиночества, чувствуя при этом, что уверенно подхватываю факел своей матери. Сколько себя помню, этот дом всегда был проходным двором. С тех пор как я взял управление в свои руки, он до некоторой степени перестал им быть.

У меня не было времени и тем более энергии на то, чтобы снова погрузиться в воспоминания, поэтому я занялся делом, которое в это утро было первоочередным. Мастерскую должен был покинуть один предмет мебели. Я улыбнулся этой мысли. Такие дни были моими любимыми. Дни, когда я должен расстаться с кем-то из подопечных. Дни, которые подводили итог нашему общению один на один. После недель или даже месяцев совместной жизни, иногда после сотен часов работы они должны были обрести собственное существование и выйти на яркий свет, тогда как я оставался в тени. Как же я это ценил! Я пристально рассматривал чертов секретер восемнадцатого века, украшенный инкрустацией. Нам было трудно приручить друг друга. Он десятилетиями оставался в глубине чердака с протекающей крышей, где служил пристанищем для мышей и других животных и насекомых. В ответ он научился защищаться от любого нападения. Поэтому он сопротивлялся и моим рукам, и моим инструментам. Он был упертым. Но нарвался на меня, а я еще более упертый. Передо мной был больной, не желающий лечиться, считая, что приговорен. Моей обязанностью было спасти его от катастрофы, вернуть ему величие и красоту, сохранив при этом прекрасные следы времени. Что-то вроде морщин на лице. Люди не умеют распознавать красоту там, где она живет. Морщины не нужно разглаживать, им, скорее, надо поклоняться, потому что они рассказывают историю жизни. И я открыл, что у него она была весьма насыщенной, пока его не отправили на чердак и не забыли о нем.

Я ночи напролет просматривал архивы региона в поисках информации о замке, откуда он был родом, и о котором мне мало что было известно, хоть я и местный житель. Я хотел узнать его историю, выяснить, с кем он был знаком, кто при нем ушел из жизни и кто был его компаньоном в первые века его существования. Хотел попытаться понять, почему и само здание, и он были брошены на волю стихий, природы и расхитителей памятников. Расследование судьбы мебели, знакомство с ней всегда стимулирует и накачивает адреналином. Не подумайте, что меня не подстерегали сюрпризы, когда кто-то из моих будущих подопечных появлялся в мастерской в сопровождении подробного досье, составленного владельцем. Пока не начнешь разбирать изделие и снимать слой за слоем, ты ничего о нем не знаешь, кроме того, из какого дерева оно сделано. Если пойти по неправильному пути реставрации или ошибиться в выборе техник и материалов, судьба изделия будет предрешена, причем непоправимо. Оно навсегда исчезнет по моей вине. И я был согласен взять на себя такой риск, который, следует признаться, меня возбуждал.

Прежде чем приступить к подготовке секретера к транспортировке, я в последний раз его погладил и позволил себе детское удовольствие открыть все многочисленные потайные ящички. Некоторые механизмы были особо замысловатыми, и их было трудно разгадать и починить. В завершение я указал дату проведенной мной реставрации. Это был ориентир для того, кто будет работать после меня. Если немного повезет, мои старания подарят секретеру еще один век жизни.

– Никогда не возвращайся сюда, старичок, – прошептал я ему.

Автомобильный гудок прервал наше прощание.

Жереми, владелец секретера, терпеливо ждал во дворе рядом со своим грузовичком, переминаясь с ноги на ногу, чтобы сохранить хладнокровие.

Полутора годами раньше этот тридцатилетний прожектер влез в долги на двадцать следующих поколений и приобрел разрушающийся замок. Вместе с женой они плюнули на хорошую работу, где им платили более чем приличные деньги, чтобы в полной мере насладиться страстной любовью к своему родовому поместью. Они совмещали ремонтные работы с подработками на пропитание и с заполнением документов ради любой самой маленькой субсидии. Они хотели вернуть замку его роскошь, превратить в музей и открыть для посетителей. Видели себя связующим звеном между прошлым и будущим. Им посоветовали обратиться ко мне по поводу сохранившейся мебели. Мне стало любопытно, кто такие эти двое скромных ребят, которых можно бы назвать камикадзе, и захотелось увидеть их древнюю реликвию. Я нанес им визит, чтобы все оценить на месте. Ремонт, требующийся замку, выглядел необъятным. Я, как мог, скрыл возникшее беспокойство. Я уже встречал таких, как они, кто сломался, столкнувшись с реальностью и придя к выводу, что их проект неосуществим. Жереми и Эмили казались такими беззащитными, их единственным оружием были мечты и молодость. Они поделились со мной многочисленными идеями, как справиться с задачей, я их выслушал и порадовался, что они в какой-то мере сохранили понимание того, с какими трудностями им придется столкнуться. Тем более что некоторые уже возникли. Им приходилось жить в автофургоне, припаркованном посреди поля, и в разгар зимы такие условия начали их закалять. Они были полны энтузиазма и устроили мне экскурсию по замку, во время которой я сортировал мебель, деля ее на ту, которую еще можно спасти, и ту, что потеряна навсегда. Затем они спросили, могу ли я составить им примерную смету работ по реставрации всей мебели. Другим заказчикам, реставраторам например, антикварам, нуворишам или коллекционерам, я бы назвал свои расценки без малейшего колебания, и большинство согласились бы с ними, поторговавшись для порядка. Сообщи я сумму ребятам, они бы оказались перед лицом ужасной дилеммы – что приговорить к гибели: помещения замка или мебель. Логика и здравый смысл подсказали бы, что им необходимо вложиться в сохранение здания. Что делать с мебелью, отреставрированной профессионалом, если крыша протекает, окна разбиты, а паркет объеден грибком? В любом случае они бы пришли к разорению. Однако мне было невыносимо отправить на эшафот мебель, об истинной ценности которой я догадывался. Так можно поступить, только если собираешься сменить профессию. В моем мозгу вспыхнуло воспоминание о матери, и я внутренне рассмеялся. Господи, как же я иногда бываю на нее похож! Ее бы потрясло безобидное чудачество двух юных влюбленных, и она бы сделала все, чтобы им помочь. Была бы готова приютить их, накормить и заботиться об их быте. Когда-то раньше она проделывала такое для других, в нашем доме было достаточно места. Я не обладал ее щедростью. В частности, я не был готов отказаться от своей спокойной жизни дольше, чем на несколько недель, но в данном случае мне бы пришлось терпеть гостей годами. Однако я знал, что все же могу им предложить.

– Пройдет много времени, пока вся мебель будет расставлена по своим местам. Я начну с самых поврежденных предметов, некоторые из них я смогу подержать у себя, а некоторые защищу так, чтобы они до конца работ не погибли окончательно.

– Знаете, Лино, это суперпредложение…

– Переходим на “ты”, понятно? Иначе мы далеко не уйдем.

Мой ворчливый тон выбил их из колеи. Им понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки.

– Oкей, ты нам сказал, что собираешься делать, это гениально, но… Сколько это будет стоить?

Эта реплика едва не взбесила меня, и я закатил глаза.

– Вы что, решили изображать из себя дебилов? Полóжите мои визитки в замке, когда откроете его для посетителей, и этого будет достаточно. И не надейтесь, что скоро увидите свою мебель, торопиться я не стану. Буду ею заниматься в свободное от работы время.

Секретер был десятым предметом мебели, который я им возвращал. По моему совету, они взялись с удвоенной силой приводить в порядок отдельные комнаты, чтобы правильно разместить драгоценную мебель.

– Привет, Лино! – крикнул мне Жереми.

В результате нашего длительного общения он распрощался с робостью.

– Иди посмотри на него, – ответил я.

Он пошел за мной в мастерскую и долго ходил вокруг этого чуда, бросая на меня полные признательности взгляды.

– Не знаю, как тебя благодарить.

Я от него отмахнулся:

– Грузим, и ты везешь его домой, мне кажется, у тебя полно работы. И не только у тебя.

Пока мы грузили этого пожилого господина в машину и закрепляли в кузове, Жереми вел себя с ним со всем уважением, подобающим его возрасту.

– Есть кому тебе помочь, чтобы вынуть из грузовика и поставить на место?

– Эмили ждет меня!

Я вопросительно приподнял бровь.

– Уверен? А то я предупреждаю: вы от меня огребете, если с ним что-то случится!

– Не беспокойся, мы накачали мускулы.

Я громко расхохотался. Они действительно изменились со времени нашего знакомства. Щуплые слабаки превратились в жестких бойцов, по крайней мере физически. Что до всего остального, они сохранили свой пыл, доброжелательность и вежливость.

Жереми уже собрался сесть за руль, но остановился.

– Подозреваю, что ты не захочешь получить какое-то вознаграждение? – спросил он для проформы и по привычке.

В ответ я улыбнулся.

– Эмили так и подумала, так что держи!

Он сунул мне в руку корзинку, полную домашней еды.

– Да вы что! Я едва успел справиться с прошлыми припасами! Оставьте все это себе.

– Она прикончит меня, если я привезу обратно то, что она приготовила. К тому же это, возможно, улучшит твой вид, потому что ты выглядишь окончательно измотанным.

– Давай езжай, – прервал я его, – и передай ей спасибо от меня, а заодно напомни, что я отлично умею сам себя прокормить.

Настала его очередь весело засмеяться.

Во второй половине дня, когда я заканчивал разбирать оплаченный заказ, трюмо эпохи Наполеона III, Эмили и Жереми прислали мне фотографии секретера во всех ракурсах, чтобы продемонстрировать, что он прекрасно пережил транспортировку и установку на новом месте. Я ответил им, и они тут же позвонили. Я был рад им, в отсутствие брата или сестры я бы в конце концов признал их таковыми, если бы был готов больше открыться. Они никогда не узнают, насколько их появление в наших краях помогло мне удержаться на плаву. Но зачем они звонят? Что еще хотят мне сказать? Я улыбнулся, но улыбка вскоре исчезла. Звонили не они, а Альбан. Когда он оставит меня в покое? У меня, как обычно, включился автоответчик.

Целый час я держался, а потом сдался.

“Лино, это Альбан. Сделаю еще одну попытку… Я верил, что приглашение вытащит тебя из норы, ведь в конце концов я посвятил выставку твоей матери… Если даже воспоминание о ней не смогло заставить тебя приехать к нам, значит, ситуация еще серьезнее, чем я предполагал. Вчера вечером я ждал тебя, и дети тоже, они огорчились, что не увидели тебя. Они скучают по тебе. По глупости я думал, что ты объявишься. Хотя Констанс подготовила меня, сказала, что ты не придешь, она тебя хорошо знает… Я хотел бы понять, Лино. Возможно, я полный дебил, но я по-прежнему не догадываюсь, что между нами произошло… Блин, почему ты не снимаешь трубку? – Вздох. – В данный момент я застрял в Париже, но как только появится возможность, я приеду к тебе, ты от меня не сбежишь. Обнимаю тебя”.

Я надеялся, что у меня есть несколько недель на то, чтобы придумать, как с этим справиться. А пока не буду отвечать на звонки, потому что ничто не помешает Альбану названивать постоянно. Тем хуже, если я потеряю заказы, но у меня и так столько работы, что непонятно, за что хвататься. Завтра опять будет похмелье, но на этот раз я буду знать, отчего оно.