Лино

Венеция

Я уже два месяца жил в Венеции. Все резко ускорилось после приезда Альбана в дом моей матери. К тому моменту я уже несколько недель готовился к переезду, и покупатели ждали только моей подписи на договоре. Если мне стоило поблагодарить кузена, то лишь за то, что он сыграл роль триггера для окончательного оформления решения. Все дела были в порядке, и больше ничто не держало меня в Провансе. Как и вообще во Франции.

С тех пор я жил у себя дома. Потому что в Венеции я действительно был дома. И каждый следующий день доказывал мне это. Я ощущал это каждое утро, едва проснувшись, и каждый вечер, ложась спать. Я объединил мастерские отца и дяди. Для этого было достаточно сломать перегородку между ними. И теперь моя жизнь бесповоротно стала частью семейной истории. В той части помещения, которое играло роль лавки моего отца, были выставлены его последние маски, в том числе те, которые он не успел закончить, мамины маски и мои. Получился маленький музей его творчества. Там же я оборудовал офис. Сама моя мастерская разместилась в дядиной, где ничего не изменилось со времен моей первой учебы. Его верстак и инструменты снова были в деле. Когда я в первый раз взял их в руки, мне показалось, что они всегда были моими. Все инструменты из моего амбара я подарил Странствующим подмастерьям: им они пригодятся. Табурет Ребекки я взял с собой. В комнате в глубине мастерской, где я спал когда-то, много лет назад, я сложил свое барахло – себя не переделаешь, я много чего захватил с собой и здесь запасы уже начали пополняться.

Но важно было, чтобы этот бардак никто не видел. Я теперь учился работать за стеклом окон. Большие витрины всегда были в мастерских отца и дяди, так как они предпочитали делиться с окружающими своим искусством. Я заставлял себя побыстрее привыкать к новым условиям. Раньше никто не наблюдал за тем, как я работаю, если не считать трех исключений: когда меня контролировали во время обучения, когда я учил других и когда у меня жила Ребекка.

В первые дни я испепелял взглядом туристов, останавливающихся поглазеть на меня. Я казался себе зверем в клетке. А потом я перестал замечать прохожих. Сейчас мне даже удавалось быть любезным и приветливым, если кто-то заходил внутрь. Выяснилось, что мне нравится рассказывать любопытствующим о своей работе, об истории моей семьи, о мастерах, создающих маски, и заодно использовать все языки, которые мать заставляла меня учить. Наконец-то ее наука пригодилась. Я не то чтобы хорошо их знал, только обрывки, но мне, во всяком случае, удавалось объясняться так, чтобы меня понимали. То есть я мог общаться. Я снова, а может, просто стал коммуникабельным человеком, способным беседовать с незнакомцами по несколько раз в день. Раньше такого со мной не бывало.

Я не сидел без заказов. Информация о возвращении имени отца и дяди быстро разлетелась по здешним краям. Я уже встречался с рядом владельцев дворцов и научился продавать себя, нахваливая свои таланты в области реставрации старинной мебели, а также истории итальянского искусства. Эти знания, накопленные рядом с матерью, я никогда не использовал, но так и не забыл, и сегодня они открывали передо мной двери. Начинать в моем возрасте с нуля было интересно. Я не был завален заказами, но скучать мне не приходилось.

Я снимал квартиру на последнем этаже дома в районе Каннареджо. К ней вела очень крутая и узкая лестница, но открывающаяся из нее картина стоила усилий. Из моего окна были видны крыши, несколько колоколен и лагуна вдали. Мне легко дышалось, и при этом я жил в самом сердце города. Я учился существовать в более тесном пространстве, и меня это вполне устраивало. Я разобрал свои вещи и оставил только то, что считал важным: картину, висевшую на стене моей спальни в Провансе, книги по искусству и фотографии матери. Я жил у себя дома, и мне здесь было хорошо.

Я всегда просыпался на рассвете, мне нравилось ранним утром идти по спящей Венеции. Удовольствия ради я делал крюк, чтобы пройтись по рынку Риальто. Продавцы рыбы и овощей вскоре начали меня узнавать. Они со мной здоровались, еще немного, и я стану пить с ними кофе в одном из местных bacari[42]. Потом я спокойно двигался дальше. И мне казалось, что Серениссима вместе с моими воспоминаниями и воспоминаниями моих родителей принадлежит мне одному. Я добирался до мастерской, мои соседи к этому моменту уже просыпались, и, когда я открывал лавку, грохот железной шторы никого не беспокоил.

Каждый день приходила Мария, считавшая своим долгом присматривать за мной. Несмотря на возраст, она запрыгала от радости, когда я приехал. Мне с трудом удалось убедить ее, что я не буду жить в семейной квартире, которую она никогда не покидала. Я смеялся про себя при каждом ее появлении. Моей жизненной миссией была поддержка старых тетушек, хоть по материнской, хоть по отцовской линии. Она входила в мастерскую как к себе домой, садилась в кресло и ждала, чтобы я ей почитал. Она сразу обратила внимание на книжку, стоящую на почетном месте на отцовском буфете, рядом с привезенными мной изданиями по искусству и истории. Взяла ее, повертела в руках и крикнула мне:

– Cos'è questo libro, Lino?[43]

У меня не было причин скрывать от нее правду, и потому я без колебаний рассказал ей о счастье и волнении, вызванных знакомством с Ребеккой. Когда я договорил, она встала и подошла к верстаку, где я работал. Похлопала меня по руке – это был ее привычный застенчивый жест, которым она меня подбадривала.

– Это она… – прошептала Мария. – Та, для которой твой отец тебя предназначал.

И, ковыляя, ушла со своей палкой.

Назавтра она вернулась, достала книжку Ребекки и протянула ее мне.

– Слушай, племянник, тебе надо поработать над своим итальянским, за эти годы ты его частично растерял. Переведешь этот роман и будешь его читать вслух, потому что мне будет интересно, я уверена.

– Zia![44] Я работаю!

Она покачала головой, как бы говоря, что это неважно. Она, конечно, не оставила мне выбора, но я с удовольствием подчинился. Любой предлог мне годился, чтобы почувствовать себя рядом с Ребеккой и напомнить себе, что она была однажды частью моей жизни.

Когда я дочитал последнюю фразу, Мария не сумела сдержать слезы, скатившиеся по ее морщинистым щекам.

– Мне нравится эта женщина, – сказала она мне. – Уровня и размаха твоих родителей. Amare è un'arte[45]… Они точно были бы очень счастливы, увидев тебя с ней… Твоя Коломбина знает будущее, впрочем, тебе это и так известно. Ты умрешь в Венеции и вернешься к своим воссоединившимся родителям.

Она была права, и не только насчет Ребекки. С помощью моего свидетельства о рождении и помощи адвоката мне удалось доказать свое происхождение, так что я теперь носил фамилию отца и – о чудо! – смог перенести прах матери в могилу Джорджо. Ее гроб извлекли из земли Прованса, и он сопровождал меня в моем переезде. Теперь она покоилась рядом со своим любимым, с моим отцом, на кладбище Сан-Микеле.

Здесь у меня не было знакомых, кроме тетки и любопытных, забредающих в мастерскую. Но я был дикарем, потому меня это не напрягало. Я спокойно приучался сосуществовать с окружающим миром и с туристами. Покинув вечером мастерскую, я бродил по улицам, замечая восторженные взгляды и блаженные улыбки иностранцев, открывающих красоты Венеции. Я обязательно заходил на террасу какого-нибудь ресторана, выпивал несколько бокалов и наблюдал за оживленной жизнью вокруг. Я приручал жизнь, чувство свободы и спокойствия и проникался ощущением того, что нахожусь на своем месте. Пора ему было появиться на сорок шестом году жизни!

Я не запрещал себе думать о Ребекке, хотя эти мысли причиняли мне боль. Я никогда не перестану скучать по ней, это очевидно. Но я учился жить и с этой пустотой, как со всем остальным. Я знал, что она счастлива с мужем и детьми, и был уверен, что она продолжит сочинять романы. Она зашла слишком далеко в своих исканиях, чтобы бросить это занятие. Я, правда, сожалел, что лишен привилегии наблюдать за ее расцветом, за ее печалью и за тем, как ее окутывает новый свет. Чтобы защититься, я дал себе обещание никогда ничего не узнавать о ней.

В этот день небо было низким и серым. Шел дождь. Я только что пообедал у Марии. Принял ее приглашение ради того, чтобы вырвать у нее обещание не приходить ко мне в такую погоду, когда она могла поскользнуться и упасть.

На обратном пути в мастерскую я спокойно шагал, не обращая внимания на падающие капли дождя. Вторая половина дня будет спокойной. Я, как и все, больше любил солнечные дни, однако мне нравилась и атмосфера мастерской в плохую погоду. Работа в рассеянном свете доставляла мне удовольствие. В такую погоду все вокруг было еще более красивым, более волшебным. Благодаря низкому потолку мастерской, все становилось более приглушенным и теплым, а мои беседы с мебелью еще более задушевными. Когда я поселился в Венеции, я перестал ее ругать, если она не поддавалась, общался с ней мягче, менее раздраженно. Вот так все просто. В такую погоду туристы перебегали из музея во дворец, а оттуда в церковь. Из Дворца дожей в собор Святого Марка, из Галереи Академии в театр “Ла Фениче”. У них не оставалось времени, чтобы заблудиться… То есть они не бродили по улицам и не видели меня.

Я был уверен, что сегодня меня никто не побеспокоит. Площадь была пустой. Ни одного прохожего. И с каждой минутой сгущался туман. Окружающее выглядело не совсем реальным. Я открыл дверь мастерской и нашел на полу большой конверт, который бросили в почтовый ящик. Я поднял его, на нем ничего не было написано, и мне стало любопытно. Я положил его на стол, снял пальто и отправился вглубь мастерской варить кофе. Мои мысли все время возвращались к конверту, и я ничего не мог с этим поделать. Когда я увидел такой конверт в первый раз, в нем лежала первая глава романа “Любовь – это искусство”. У меня задрожали руки, и я положил ладони на стол, чтобы унять дрожь. Эстафету подхватило сердце, забившись слишком быстро. Я запретил себе думать о чуде. Я себя хорошо знаю. Если я потяну с выяснением того, что наверняка меня разочарует, я продолжу какое-то время надеяться, а потом мне будет еще больнее. Несмотря на мои прекрасные обещания себе самому, я всегда буду мечтать о ней. Я был таким же, как мой отец. Мне суждено всю жизнь ждать женщину, которую я люблю…

Я выпил кофе одним глотком, и он подстегнул меня. Я снова прошел по мастерской, ворча на своих родителей, с которыми постоянно, словно псих, разговаривал.

– Вы можете хоть ненадолго оставить меня в покое?

Я схватил нож для бумаги и вскрыл конверт. Стараясь справиться с дыханием, которое становилось все более затрудненным, я вынул из конверта стопку листов. Резко поднял голову, внимательно осмотрел площадь. Ничего не было видно из-за этого чертова ливня, льющегося с неба. Я в бешенстве выскочил на улицу. Побежал направо, потом налево. Обежал колодец вокруг.

– Где ты, Ребекка? – шепотом вопрошал я.

Я мог сколько угодно бегать по улицам, по всем мостам, переходить каналы, отчаянно звать ее, но я чувствовал, что Венеция ее защищает. Если она не показалась, значит, у нее есть на это свои причины. Может, она не хотела меня видеть? Или она не в Венеции? Она же вполне могла попросить кого-то передать мне этот конверт.

Неужели эта дополнительная и неожиданная глава была ее способом сказать мне “прощай”?

Последний романтический штрих в нашей истории…

Сгорбившись, я вернулся в мастерскую, запер дверь на ключ и тяжело рухнул на стул. Глядящие отовсюду маски поддержат меня в последнем чтении слов Ребекки.

Эпилог

Начавшуюся жизнь своего романа Ребекка прожила тяжело: под ложечкой сосало, сердце сжималось. Она делала все, чего от нее ждали, стараясь сохранить и уберечь себя. Она защищала свой роман со страстью и яростью, наполнившими ее, и подчеркивала значимость появившихся в душе трещинок, к которым ей необходимо было прислушаться, чтобы вновь обрести себя. Она встретилась с Констанс и устояла перед ее натиском, она защитила Лино и справилась со страхом, как бы Альбан не перешел к действиям. Впрочем, чтобы разубедить ее в том, что силой своих слов она, возможно, приговорила Лино, понадобилась вся мощь аргументов Эстебана и детей.

Потому что…

Все последние месяцы она думала только о Лино. С той минуты, как он скрылся в мастерской, пока она с закрытыми глазами стояла возле машины. Этот человек поселился в ее душе, когда они впервые обменялись взглядами, и больше не отпускал ее, постоянно напоминая о себе. А ведь она боролась, изо всех сил старалась убедить себя, что влюбилась в героя, которого создала, а вовсе не в полюбившего ее мужчину, потрясшего и изменившего ее, вернувшего ее к самой себе. Она приняла протянутую руку Эстебана, чтобы вместе с ним возвратиться к отношениям любящих мужа и жены и чтобы подвергнуть испытанию свои запутанные чувства.

Но ничего не смогло изменить происходившее в ней.

Это пересиливало все. Было сильнее ее самой и ее воли.

Тогда она набралась терпения, дожидаясь, когда окончательно станет свободной. И вот теперь Эстебан уезжает в свою страну, где его ждет новая жизнь. Оба бывших супруга обрели мир в душе и прочную привязанность друг к другу. Они остаются родителями двоих невероятных, открытых, счастливых детей, которые хотят лишь одного: зажить своей жизнью, зная, что у родителей все в порядке, хоть они и расстались. Мать и отец сумели, как минимум, воспитать их в духе терпимости и любви. Можно сказать, что Эстебан немного знает Лино. Муж прочел “Любовь – это искусство”, и Ребекка рассказывала ему о своем герое. Он не понимает безумие их ирреальности, но уважает его. Он даже едва не поехал к Лино, чтобы выяснить, кому доверяет свою первую любовь. Ребекке это известно, Эстебан сам признался. Он, однако, понял, что решать ей, раз уж она выбрала ирреальность.

Даже если может в ней заблудиться.

И вот однажды утром Ребекка уезжает к Лино, снова ступая на дорогу, которая привела ее к нему. И мир вокруг нее рушится, когда она видит пустой, проданный дом Элены. Дом, где прошли их ночи любви, где они обменивались такими важными словами. Стучит незакрытая ставня, словно посылая отчаянный призыв бывшему владельцу, а за ней – пустота. Пусто и в амбаре-мастерской, которую он не запер и где прошли эти чудесные дни, все изменившие. Она охвачена паникой. Выходит, его никогда не существовало? Она его себе нафантазировала? Неужели ей приснилась их встреча, приснились их любовь и история? Она знает, что ей остается сделать. Она должна узнать.

Ребекка прощается с Фантиной и Оскаром и обещает бывшему мужу беречь себя.

Она уверена, что Лино в Венеции – ее тело и сердце подсказали ей это. Он на своем месте. В городе, который был его собственным с момента рождения. Он живет и дышит воздухом под небом Серениссимы, он там, где встретились и любили друг друга его родители, там, куда он приезжал ребенком, там, где позднее увидел Констанс, и там, где он наконец-то узнал, кто был его отцом.

Лино – человек, ни на кого не похожий, у него и мысли другие, он стремится исключительно к красоте и совершенству и мечтает подарить любимой всего себя без остатка. Он может жить только в театральных декорациях Венеции, видевшей его появление на свет. И если он сумел покинуть дом матери, значит, у него в душе царит мир. Он заново выстраивает себя после десятилетий страданий, тоски и гнева. Он принял свою историю, свои истоки, свою идентичность. О лучшем бальзаме для ее сердца любящей женщины Ребекке не приходилось и мечтать.

Поэтому она отправляется в Венецию. Чтобы искать Лино. Чтобы найти его. Она должна наконец узнать, реально ли он существует.

Она надеется, что он понял, что она хотела ему сообщить. Надеется, что он не обижается на нее за трагический финал…

Ребекка приезжает поздно ночью. Пересекает лагуну на вапоретто, в котором никого, кроме нее, нет. Ей холодно, из глаз текут слезы, причем не только из-за ветра. Слезы катятся по щекам от чувства встречи с самой потрясающей красотой и от мысли, что сейчас ее ноги ступят на ту же землю, по которой ходит он. Ее уже гипнотизируют, обвораживают, околдовывают огни, проступающие в тумане.

Утром Ребекка просыпается в гостиничном номере, встает, не одевается и обнаженная подходит к окну. Видит при свете дня Большой канал, о котором Лино ей столько рассказывал. Ее окна выходят на впечатляющий дворец Ка-д'Оро. Она всем телом впитывает панораму Венеции и представляет себе, что Лино видит ее. Почти дотрагивается до нее. Ее тело, ее кожа отчаянно скучают по его ласкам и поцелуям. Поэтому она торопится. Еще раньше она нашла адрес того места, где он хочет возродиться. Но стоит ей углубиться в узкие улочки, и она забывает о плане, который ей дал портье в отеле, объяснив, как добраться до мастерской. Грация, магия, феерия захватывают ее, похищают, втягивают в свое волшебство. Хотя она заблудилась, все равно в глубине души у нее прочно удерживается убеждение, что она твердо знает, где находится. Лино научил ее Венеции. Занимаясь с ней любовью, он не просто вошел в нее, он поселил Светлейшую в ее теле и сердце. Она чувствует себя здесь как дома.

Ребекка ничего не ищет, потому что потеряла себя на этих улицах, и все же выходит на маленькую площадь с колодцем. Церковь Сан-Джулиано. Ее сердце начинает биться быстрее – она добралась до нужного места. Ребекка прячется в нише здания, и ее взгляд останавливается на мастерской. Она понимает. Понимает, что Лино сложил пазл своей истории, он знает, кто он такой, принял себя и теперь гордо предъявляет окружающему миру свое наследие и носит свое имя. На витрине он объединил фамилии отца и матери. Собрал воедино части своей идентичности. Неожиданно она замечает его силуэт, нервно перемещающийся за стеклом. Она не была готова к такому. Стекло витрины делает это видение еще более фантастическим. Желание прошивает ее, но она неспособна на малейшее движение. Она любуется им. Плачет слезами радости и любви. Тело дрожит, и ей хочется громко прокричать о своем желании.

Вдруг свет гаснет. Ребекка забивается в нишу еще глубже. Лино выходит из мастерской, опускает штору и спокойно и безмятежно уходит в неизвестном направлении. Ребекка идет за ним. Потом замедляет шаг и позволяет ему исчезнуть из виду. Как она заговорит с ним, как расскажет о своих последних месяцах, прожитых без него? О своих вопросах. Страхах. Битвах. Об абсолютной, полной, опустошающей любви к нему.

И тут она начинает смеяться. Смеется и плачет одновременно. Она знает, что ей остается сделать. Она должна писать. Снова писать. Разве она не знала, когда ставила последнюю точку в тексте “Любовь – это искусство”, что никогда не позволит Лино вот так умереть на берегу канала? Лино останется жить. Его приняли за мертвого, подумали, что смогли убить. Но преступник ошибся. Лино вернулся к жизни и стал еще сильнее. Стал, конечно, более потрепанным. Но и более уверенным в себе. Более мощным.

Приходит очередь Ребекки бежать по венецианским улицам. Она бежит, пока не начинает задыхаться. Она призвана. Ее гложет нетерпение.

В последующие дни она почти все время остается в гостиничном номере, пишет, уничтожает черновики, удаляет фразы и абзацы, ищет слова, которые расскажут о ее страдании и отчаянии от того, что она далеко от него. Ее слова должны передать ее состояние, ее любовь и горячее желание заново создать мир, который будет принадлежать только им двоим и в котором они будут жить в Светлейшей. Однако теперь, когда она знает, что он совсем рядом, ей необходимо взглянуть на него хоть одним глазком, и с этой потребностью ей не совладать. Увидеть его – это почти дотронуться до него. Поэтому каждый день она делает перерыв, покидает отель, идет по знакомым ей теперь улицам и прячется напротив мастерской. Она могла бы оставаться там часами и любоваться им.

В один из дней она видит, как он открывает дверь, держа под руку старую синьору. Ребекка затыкает кулаком рот, сдерживая рыдание. Мария, его тетка, еще жива. Ребекка невероятно счастлива. Она хочет с ней познакомиться, чувствуя одновременно страх и нетерпение. Примет ли ее Мария? Лино провожает тетю, они проходят несколько сот метров, а Ребекка не может удержаться и идет за ними. Племянник с тетей смеются, Ребекка, конечно, не понимает ни одного итальянского слова, произносимого на бешеной скорости, но догадывается, что они подкалывают друг друга, что они близки и любят друг друга. И она не может отрицать, что ее глубоко трогают интонации Лино, говорящего на родном языке отца, и его ласковые жесты, адресованные старой женщине.

Однажды утром, проснувшись, Ребекка понимает, что она уже написала для Лино все или почти все. Пришло время встретиться с реальностью. Доверить Лино эти несколько страниц. Быть может, он отнесется к ней не так, как она надеется…

Но до этого ей еще остается пройти последний этап.

Она собирается, спускается в рецепцию и просит составить ей новый маршрут. Полтора часа спустя она входит на кладбище острова Сан-Микеле с букетом цветов. Это место превосходит все, что она могла вообразить. Здесь царит безмятежность, и каждая аллея излучает роскошь несмотря на то, что это место смерти. Смерть тут красива и дарит посетителю умиротворенность.

Она благодарна собственной памяти. Сам того не подозревая, Лино объяснил ей, где находится могила его отца. Немного покружив по кладбищу, она ее находит и слезы опять подступают к глазам. Она встретится не только с Джорджо, но и с Эленой. Лино навечно соединил их. Благодаря сыну, они надели маски своей любви. Ребекка кладет цветы на их могилу и становится рядом на колени. Ей кажется, что они знакомы. И ей необходимо поговорить с ними:

– Я надеюсь, вы простите меня за то, что я заставила его мучиться… и терпеливо ждать… Но я не хотела прийти к нему, не будучи уверенной, что смогу все ему дать. Ваш сын спас меня, он направил меня на верный путь, увлек меня далеко, так далеко, что я не смогу об этом ни рассказать… ни написать… Из-за вас он страдал, но вы помогли ему стать взрослым, вы потеряли его, и вы его любили… Теперь ему известно, кто он такой… Вы можете быть спокойны… С тех пор, как я узнала его, а он рассказал мне о вас, о вашей и своей истории, мне понравилось верить в знаки и хочется надеяться, что вы привели нас друг к другу. Вы сделали это, когда уверились, что мы готовы встретиться и полюбить… Не знаю, отвечаю ли я вашим ожиданиям насчет его спутницы… Я бы вам объяснила… Но это не имеет значения, потому что я его люблю…

Ребекка поднимается, ее пошатывает, она спотыкается, плачет, и она свободна. Она знает, что добралась до конца своих поисков. Словно в тумане, она возвращается в гостиницу, удерживая себя, чтобы не помчаться к мастерской Лино. Она сознательно лишает себя этого права. Ей необходимо дописать для него конец главы, который, как она мечтает, станет началом. Ради последних строчек она снова сделается писательницей. Ей хочется погрузиться в вымысел, который, как она всем сердцем надеется, превратится в реальность, и подарить Лино последний штрих романа, принадлежащего только им двоим.

Следующим утром Ребекка просит портье распечатать ей несколько страниц, написанных за последние дни. Потом поднимается к себе в номер, складывает чемодан, готовясь уйти, и оставляет его в гостиничной камере хранения. Она не торопится, прогуливается по улочкам Венеции, возможно, в последний раз в своей жизни. Она запутывается в этих улочках просто из удовольствия заблудиться. Пересекает каналы, вслушивается в крики гондольеров, сохраняет в памяти теплые и холодные цвета, которые смешиваются, сплетаются и занимаются любовью. Проходит по площади Сан-Марко, голуби взлетают и выстраиваются вокруг нее, словно прощальный почетный караул. Она долго стоит перед лагуной. Заставляет себя попрощаться с ней, но при этом ждет, что та вот-вот пропоет ей: “Benvenuto!”[46] Она стирает стекающую по щеке слезу и поворачивается спиной к лагуне. Потом углубляется в утробу Венеции.

Ребекке становится легче, когда она видит Лино, выходящего из мастерской. О лучшем она и не мечтала. Она впервые подходит вплотную к его убежищу, прижимая к груди конверт. Упирается лбом в витрину и заглядывает внутрь. На всех стенах висят маски Джорджо, Элены и Лино. Они остаются на страже. Они наблюдают. Следят. Но не пугают ее. Ее взгляд останавливается на той, которую она когда-то надевала. Ребекка бросает ей вызов. Потом улыбается, воспоминая эти безумные, полные страсти объятия, в которых она ощутила себя самой собой. Ребекка никогда бы в этом не призналась, но в ее мечтах на ней была маска, которую нарисовал Лино, а Джорджо предназначил для той, кто будет соответствовать его неумеренности во всем и сделается его светом в ночи… Она прогоняет эту надежду и прижимает губы к конверту.

Потом совершает серьезный, безумный, бесповоротный жест: опускает конверт в почтовый ящик. Отходит от двери. Теперь уже поздно сожалеть.

Она должна узнать, станет ли ирреальность ее жизнью. Ребекка возвращается в свое укрытие и начинает ждать…

Проходит час, быть может, два или три, какая разница, ей это показалось вечностью, и тут она видит Лино, возвращающегося в мастерскую. Он безмятежен. Он входит внутрь и запирает за собой дверь. Ребекка видит, как он находит конверт и небрежно бросает его на стол. Ее сердце сжимается, разбивается. Неужели он забыл ее? Сердце восстанавливает нормальный ритм, когда он поспешно возвращается к столу и предельно осторожно вскрывает конверт. Застывает и поворачивает голову в ее сторону. Она отступает подальше в полутьму. Лино выскакивает, как безумный, на площадь, обегает ее, бежит направо, налево, его глаза с отсветами грозы наполняются паникой. Он застывает в центре площади совсем рядом с колодцем. Похоже, он в отчаянии. Надежда возвращается к Ребекке. Ей даже как будто чудится, что Лино ее зовет. Она впивается зубами в кулак, чтобы удержаться и не ответить ему. Она уже почти готова броситься к нему, когда видит, как он поворачивается и возвращается в мастерскую, закрывая за собой дверь. Ребекка знает, что должна ему позволить узнать о ее последних месяцах и днях. Прочесть ее заключительные слова. Она понимает, что не сможет произнести вслух все, что она чувствовала.

Чтобы рассказать о своих муках, ей требуются написанные на бумаге слова.

Это же их история.

Она догадывается, что он перелистывает страницы. И через какое-то время ей становится ясно, что пришла пора выйти из тени.

Объединить свои тьму и свет и присоединиться к реальности.

Ребекка глубоко дышит и выходит на площадь. У нее подгибаются ноги. Сердце бьется так сильно, что вот-вот разорвется. Она подходит к колодцу. Садится на край. Ждет, пока он дочитает, чтобы узнать, конец ли это их истории или ее начало…

Она закрывает глаза…