Ребекка

Жизнь вернулась к повседневности. Реальность победила. Мне удалось побороть свою иррациональность. Страх, что Альбан перейдет к действиям, рассеялся благодаря прагматичным доводам Эстебана. Фантина и Оскар поддержали отца, узнав о причине моих опасений. Больше трех недель подряд дети представляли мне обзор криминальной хроники, по-доброму посмеиваясь надо мной: “Отбой, мама! Сегодня тихо! Никаких загадочных убийств на темных улицах Венеции или в Провансе!” Когда им удалось наконец-то заставить меня рассмеяться, я с облегчением признала, что никогда больше не услышу ни о Констанс, ни об Альбане.

И, главное, вымысел так и останется вымыслом.

Процесс развода был запущен. Это вызвало у нас эмоции и улыбки. Я решила сохранять квартиру так долго, как получится. Дети пока не были уверены, что хотят жить отдельно, и я подумала, что надо пощадить их, и потому будет правильно оставаться в нашем доме. В ближайшие недели совместное проживание с Эстебаном завершится. Он покинет парижское архитектурное бюро и окончательно обоснуется в Мадриде. Фантина и Оскар легко привыкли к жизни на два дома, то есть на две страны. Как все повернется, когда их отец уедет? Им должно было вот-вот исполниться двадцать лет, и они были в курсе всего: наблюдали за нашим охлаждением и ссорами, за моей депрессией из-за творческого бесплодия, за первой командировкой Эстебана в Мадрид и моим бегством к Лино. Вместе с нами они надеялись на наше возвращение друг к другу, которое вылилось в развод.

Мы с Эстебаном пользовались переходным периодом, чтобы предаваться ностальгическим чувствам. Сортировали вещи, выясняя, кто что заберет, а что надо выбросить… Смеялись, улыбались и плакали, просматривая фотографии нашей встречи, детские снимки близнецов и наших первых счастливых лет. Мы признавали, что между нами установилась необыкновенная связь и мы действительно стали друзьями. Но тоже ненадолго, мы и это знали. Как только он увезет свои коробки и начнет новую жизнь, наша связь ослабеет.

Если я была свободна, то опять активно писала, спокойно двигаясь к новому роману и не подгоняя себя. Теперь я себя знала и была уверена, что продолжу сочинять. Но я больше не гналась за утопическими идеями. Я не откажусь от самой себя. Поэтому я не торопилась. Я не стану писать, только чтобы писать. Я старалась найти историю и встретиться с ее персонажами – бумажными персонажами, – которые позволят мне извлечь из сердца эмоции, пережитые в последнее время. Мне хотелось рассказать о мимолетных моментах радости, о мощи неожиданно охватывающих чувств, о благодати семейной жизни, красоте встречи, о медленном завершении любви и о душевной боли, заставляющей нас предполагать худшее, но одновременно питающей нас, давая силы двигаться вперед. Если таким образом воспринимать сказанное, можно подумать, что я намеревалась описать происходившее в последний год, однако это совсем не так. Я была убеждена, что смогу познакомиться с воображаемыми героями и каждый из них на свой лад проиллюстрируют разные этапы жизни и ее испытания. Ведь существует столько же способов их прожить и рассказать о них, сколько людей на Земле. В этом я не сомневалась.

Прошли недели, и публичная жизнь романа “Любовь – это искусство” подошла к концу. Состоялась последняя автограф-сессия, и через несколько дней я проснулась на рассвете в своем кабинете на раскладном диване, который успела полюбить. Я почувствовала, что настало время откликнуться на зов, который я слышала уже несколько месяцев.

Я немедленно встала, помчалась в ванную, быстро оделась, сунула какие-то вещи в сумку и оставила ее в прихожей. Войдя на кухню, я увидела Эстебана, который на несколько дней появился в Париже.

– Ты чего так рано, Бекк? Я думал, ты воспользуешься свободным временем, чтобы немного передохнуть!

Я налила себе кофе.

– Я ненадолго уезжаю и возьму машину.

Он понимающе улыбнулся. Нам не нужно было это обсуждать, мы и так знали. И точка.

– На сколько ты едешь?

– Представления не имею. Буду держать детей в курсе.

Я поцеловала его в щеку, допила кофе и убежала.

Раньше я являлась к Лино глубокой ночью. На этот раз я приехала, когда еще не совсем стемнело. Этим вечером солнце успело только приблизиться к горизонту и небо пылало. Все последнее время я старательно задавала себе вопросы, проверяя свои чувства. Кого я люблю? Для меня было важно выяснить, по кому из двух мужчин, бумажному персонажу или человеку из плоти и крови, я скучала так, что просыпалась, задыхаясь, посреди ночи, еле сдерживала тоску, впиваясь зубами в ладонь и говоря себе, что готова от всего отказаться, только бы быть с ним. Тот, кто поселился в моей душе, не был мужчиной, которого я вывела на сцену в романе “Любовь – это искусство”, это был человек, встреченный в ресторане “У Альфреда”, за ним я шла по пятам, а он пустил меня в свой дом, раскрыл передо мной душу и признался в своей одержимости. Увел меня туда, куда никто до этого не смог увести.

Мне было важно, чтобы до возвращения или хотя бы до попытки возвращения к Лино наша с Эстебаном ситуация окончательно прояснилась. Я никогда не стала бы навязывать Лино сомнения и подозрения насчет пары, которую я создала с другим мужчиной. Я делала шаг к нему, и это значило, что я дарю ему себя, что я свободна и готова затеряться в нашем с ним мире. Таким же свободным он подарил мне себя, и я ни разу не усомнилась в его признаниях, сделанных полунамеками.

Однако я не представляла себе его сегодняшний настрой. Что он пережил и вытерпел в последние месяцы? Виделся ли с Альбаном и Констанс после нашей с ней встречи? Был ли зол на меня из-за моего романа? Из-за его финала? Сворачивая в последний поворот, я знала, что пришло время окончательных откровений…

Моя улыбка, полная слез любви и эмоций, растаяла при виде таблички с надписью “Продано”. Я резко затормозила, дыхание перехватило. Я сделала глубокий вдох, набираясь храбрости, чтобы взглянуть в глаза реальности. Подлинной реальности. Грубой. Не оставляющей места для сомнений. Продано…

Я припарковалась в пустом, холодном, лишенном человеческого присутствия, нежилом дворе. Сразу вышла из машины. Ставни были закрыты, а старые двери конюшни сняты с петель и загораживали проход внутрь. Скамейка тоже исчезла. Я не могла поверить, но продолжала сопротивляться. Это невозможно. Дом его матери брошен, отдан каким-то чужим людям. Я подошла к входной двери, зажмурилась и попыталась ее открыть. Она не поддалась, что меня не удивило. Я обошла дом и заметила хлопающую ставню в его спальне. Я ее открыла и заглянула внутрь. Прижав ладонь к губам, я подавила всхлип. Стены были безнадежно пустыми. Никаких масок. Никакого изображения Венеции в ногах кровати, да и сама кровать куда-то подевалась. Ничего не говорило о присутствии Лино в этой комнате. Как если бы наши венецианские ночи приснились мне. Отныне и всю жизнь мне придется спрашивать себя, не явились ли они плодом моего воображения… Подозревал ли он, что своими действиями окончательно делает нашу ирреальность ирреальностью? Что окутывает меня туманом? Я захлопнула ставню, она жалобно заскрипела, Лино никогда больше ее не откроет.

На дрожащих ногах я прошла по двору. Положила ладонь на ручку двери мастерской в уверенности, что она тоже не поддастся. К моему большому удивлению, получилось по-другому. Я распахнула ее и сразу поняла, почему новые владельцы позволили себе не запирать амбар. Он был пуст. Я опять была вынуждена закрыть глаза, чтобы представить себе разгром, царивший у Лино. Куда делся его бардак? Неужели он увез его с собой? Я засмеялась сквозь слезы. Как ему удалось навести порядок и все сложить? Я робко пересекла помещение, и зазвучавшее эхо моих шагов показалось мне траурным.

Я чувствовала себя одинокой и растерянной в амбаре, который больше не был реставрационной мастерской. Я переживала последние мгновения в этом месте, свое последнее погружение в нашу ирреальность. И как во сне бродила из одного угла в другой, чтобы представить себе призрак его верстака или разваливающегося буфета, который он механически поглаживал. Движение его ладони по деревянной поверхности меня гипнотизировало. Воспоминание о нем сохранится навсегда. Оно жило в моей душе. Я пробиралась сквозь нагромождение кусков дерева и пролетала над пирамидой тряпок, испачканных краской, брошенных на пол, свернутых комком, приклеившихся к полу, словно высохший кусок картона. Я огибала свой табурет и маленький письменный стол, который он поставил для меня в мой последний день. Как мне хорошо тогда сочинялось… Я прошла вглубь помещения, где даже в разгар дня было темным-темно. Я никогда не знала, в каком настроении он оттуда появится. Я старательно вдохнула воздух, чтобы уловить горячий рыбный запах его чертовых клеев. Он мне тоже приснился? Или просто впитался в фундамент амбара? Потом я в последний раз приблизилась к фантому верстака, который был органичным продолжением тела Лино. Легким нажатием пальца я символически выключила звуковую колонку, из которой в вечер моего первого приезда доносились оглушающие звуки и которая ласково поддерживала меня, когда я сидела рядом с источником музыки и писала последнюю главу.

Я покинула амбар, не обернувшись. Закрыла дверь и прижалась лбом к ее дереву. Прикоснулась к нему губами в прощальном поцелуе.

– Добрый вечер! Вы что-то ищете?

Я дернулась. Еще раз погладила эту дверь, окончательно разрывая последнюю физическую связь с Лино, а потом обернулась и направилась к мужчине, который разглядывал меня с подозрением.

– Добрый вечер. Я проезжала мимо и увидела объявление о продаже… Я была знакома с прошлым владельцем…

– А я новый.

Я смотрела на него в упор, но не видела, я отказывалась запоминать лицо человека, который занял место Лино в этом месте, ставшем исходной точкой его истории. А теперь и моей.

– Прошу меня извинить… Я не знала, что дом продан. У меня есть воспоминания, связанные с ним, поэтому я позволила себе войти.

– Никаких проблем… Мы пока здесь не живем, нам еще предстоит многое отремонтировать…

Я не хотела ничего знать об этом.

– Уже ухожу, простите, что побеспокоила…

– Ничего страшного.

Я обогнула его и приблизилась к машине.

– Я бы с удовольствием сказал вам, где искать хозяина, но я ничего не знаю… Я никогда его не видел. Он подписал договор дистанционно и уехал, не оставив адреса.

Я бросила на него взгляд через плечо:

– Не важно… Хорошего вам вечера.

Не дожидаясь его ответа, я села в машину и покинула двор, отказавшись смотреть в зеркало заднего вида. Второй раз. В первый я не решилась оглядываться на Лино. Сегодня – на оставшуюся после него пустоту.

Мне здесь было больше нечего делать. Я забыла об усталости и отправилась обратно в Париж. Я не заехала поздороваться с Жереми и Эмили, мне показалось невозможным встретиться с ними без Лино. В этом месте любая реальная ситуация имела смысл только рядом с ним. Получалось, что Жереми и Эмили больше не существовали, даже если это звучало ужасно и несправедливо по отношению к ним.

Я открыла дверь своей квартиры только на рассвете, потому что несколько раз останавливалась, чтобы справиться с обуревавшими меня эмоциями. Я была вконец измотана, и все равно хотела бы растянуть этот день и ночь до бесконечности. Несколько часов сна, и начнется моя новая действительность, а я должна буду сделать выбор. Либо я приму ту ее версию, где Лино никогда не существовало. Либо оставлю в прошлом ту, что была мне известна всю жизнь, и стану в полной мере женщиной, в которую он позволил мне превратиться. Я рухнула на стул в кухне, держа в руке чашку с травяным чаем, и растворилась в созерцании парижского восхода солнца.

– ¡Mierda, Бекк! ¿Qué estás haciendo aquí?[35]

Я не была настроена смеяться, но не смогла удержаться при появлении Эстебана с взъерошенными волосами, в трусах и не до конца проснувшегося.

– Иди оденься!

Он сообразил, что пришел ко мне почти голым. Между нами теперь установились несколько стыдливые отношения. Он убежал. Я приготовила нам кофе, а Эстебан вскоре вернулся уже в джинсах и майке. Он не вымолвил ни слова, пока не наполнил наши чашки. Одну он протянул мне, сел напротив и тоже взял кофе.

– Почему ты так быстро вернулась?

– Не думаю, что готова обсуждать это с тобой. – Я иронично подняла брови.

– Ой! Бекк!

Он схватил меня за руку.

– Я вижу твою несчастную рожицу и, зная тебя, понимаю, что дело не только в ночи за рулем, должно было случиться что-то еще… Я беспокоюсь за тебя… Ты можешь поговорить не с бывшим мужем, но с другом… Разве мы не стали друзьями?

– Ладно, я все тебе расскажу, но если ты мне ответишь на один вопрос…

– Vale[36]…

Теперь он все чаще говорил со мной по-испански, сам того не замечая. Это свидетельствовало о многом.

– Она о тебе позаботится? Та, что ждет тебя в Мадриде?

На миг он отвел глаза, потом снова вернулся ко мне с ласковой улыбкой. Настоящее весеннее солнце.

– Sí, Бекк, sí. Я надеюсь, что однажды вы познакомитесь и будете уважать друг друга…

Я была глубоко, до слез, взволнована и вытерла глаза.

– Посмотрим, как получится… Если она умная, – подколола я его, – мы с этим справимся. Но главное – это чтобы она сделала тебя счастливым, ты заслужил…

Он стиснул мою руку.

– Так что случилось? – спросил он.

– Он уехал… Лино уехал…

– Почему?

– Он понял то, что я хотела ему сказать финалом романа…

– ¡Cabrón![37] Почему он тебя не предупредил?

– Потому что он тебя уважает, уважает наши отношения, нашу семью… Не думай, что он никогда о тебе не слышал… С нашей первой встречи, ну, или с того момента, как я рассказала ему о нас, он уже, по-моему, знал, что я вернусь к тебе… Она, чье имя мне, впрочем, неизвестно, тоже позволила тебе вернуться ко мне…

Я придержала его руку, которую он уже собрался отнять, чтобы начать жестикулировать и возмущаться по-испански. Я засмеялась, это было сильнее меня.

– Какой-то бред, вести такой разговор с тобой!

– Pero[38], Бекк, ты…

Я широко улыбнулась, подпустив к себе прекрасное безумие.

– Я…

Он вытаращил глаза.

– ¡ ¿Qué?![39]

Я покивала.

– Ты все правильно понял…

Он смешно вздохнул, раздосадованно, удрученно, ошарашено.

– Я тебя люблю, Бекк, однако… ты какая-то слишком loca[40] для меня!

– Положись на меня. Это начало нашей с тобой новой жизни.

Мы долго смотрели друг другу в глаза, переплетя пальцы, сильно и мягко сжимая ладони.

Я ему ласково улыбнулась. Мы как будто в замедленном темпе разняли руки. Потом я встала, обогнула стол и с нежностью, которую ощущала, поцеловала его в лоб.

– Gracias[41], Эстебан, спасибо за прекрасную жизнь, которую мы прожили, спасибо, что ты был моей первой большой любовью, и спасибо за наших чудесных детей.

Он обнял меня за талию и прижал лицо к моему животу. Наше объятие было платоническим и успокаивающим. Он изменился, я изменилась. После двадцати лет, проведенных вместе, мы знали, кто мы такие и чего ждем от второй половины наших жизней.

– Иди спать, ты устала… Сегодня поужинаем вчетвером. Я скажу детям, что для тебя это важно.

– Отличная идея. Спасибо…

Я ушла в кабинет и уютно устроилась на диване. Вытащив руку из-под одеяла, я погладила свою книгу, которая все время оставалась на ночном столике.