Ребекка

Наше воссоединение с Эстебаном оказалось не слишком успешным, скорее даже наоборот. Однако мы оба делали все возможное, чтобы вернуться друг к другу.

Мы проводили время вместе, если позволяли наши обязанности. Что не очень-то получалось, если вспомнить о моем участии в продвижении романа и его частых поездках в Мадрид. Всякий раз, когда он оттуда возвращался, у меня создавалось впечатление, что нам нужно все начинать с нуля: мы снова вели себя неловко, не знали, как друг с другом разговаривать, и путались в словах. Он интересовался моей работой, я интересовалась его проектами, но мне все время казалось, что это выходит как-то натянуто. Дети были любимой темой наших бесед, потому что в ней отсутствовали малейшие риски. Мы очень часто говорили об их будущем. Не нужно ли нам переехать, поселиться в квартире поменьше, которая устроит обоих, чтобы позволить близнецам начать самостоятельную жизнь? Чтобы хоть как-то оживить наши вечера, нам приходилось сводить все разговоры к обсуждению вопросов повседневной жизни, и такая ситуация казалась мне довольно жалкой.

Нам тем не менее удавалось хором посмеяться, пусть и довольно робко, в связи с какими-то незначительными вещами, и в эти минуты я старалась себя убедить, что мы на правильном пути. Но в другие моменты меня снова охватывали сомнения. Если, например, мы не решались обсудить что-то важное или у меня не сжималось сердце, когда он уезжал в Мадрид. Но это была ерунда по сравнению с тем, что время от времени я ловила взгляд Эстебана, направленный в никуда, и догадывалась, что он сейчас на расстоянии световых лет от меня. Я все еще достаточно знала его, чтобы почувствовать: он предпочел бы находиться совсем в другом месте. Куда он уходил? С кем был? Я не могла помешать себе задавать в уме эти вопросы. Если не считать архитектурных проектов, его жизнь в Испании сделалась такой же запретной темой, как и мое пребывание у Лино.

– О чем ты думаешь? – обычно спрашивала я его мягко.

Я надеялась, что он заговорит со мной, что нам удастся пробить эту стену молчания, возвышающуюся между нами. Он вздрагивал и поворачивался ко мне, одаряя меня своей солнечной улыбкой, приклеенной к лицу. Но это было солнце заканчивающегося лета, сопротивляющегося наступлению осени.

– Ни о чем особенном!

Иногда я чувствовала на себе его взгляд. Его как будто постоянно сбивали с толку мои реакции и некоторые мои слова. Я не могла понять, почему он воспринимает их так удивленно. По моим ощущениям, я была самой собой. Но, возможно, его смущало незнакомое ему “я”, с которым он не умел разговаривать. А случались и моменты, когда где-то далеко была уже я. Да, Эстебан часто погружался в свои мысли, но я ему в этом не уступала. Мне не удавалось держать воображение в узде. Оно в любое время могло устремиться к Лино, даже когда я этого не ждала и не хотела и когда ничто конкретное не вынуждало меня думать о нем. На самом деле любая мелочь напоминала мне о Лино. Я могла сколько угодно повторять себе, что это ненастоящая жизнь, но я скучала по нашей ирреальности. Я беспокоилась о нем и готова была отдать что угодно за то, чтобы узнать, как он себя чувствует и что делает. Прочел ли финал романа? Обиделся ли на меня? Думает ли еще обо мне? Каждый новый день чуть больше отдалял меня от Лино; скоро рекламная кампания закончится и у меня не останется предлога хотя бы завуалировано поговорить о нем. Когда я увещевала себя, напоминая, что всегда знала об эфемерности нашего романа, боль становилась невыносимой. Я скрывалась в своем кабинете и описывала эту тоску, эту новую пустоту, одолевавшую меня. Возвращаясь с работы, Эстебан часто находил меня там.

– Как твой следующий роман? Продвигается? – по-доброму спросил он меня вечером.

Теперь пришла моя очередь обернуться к нему с улыбкой, наклеенной на лицо.

– Есть идеи! – оживленно ответила я.

Как сказать ему, что идея у меня единственная – описать мою ирреальность с Лино, чтобы заново ее пережить? Я внутренне отругала себя. Как я могла такое подумать, глядя Эстебану в глаза?

Я вскочила с кресла и легонько поцеловала его. Он как будто удивился, что было вполне объяснимо. За прошедшие два месяца мы ни разу не занимались любовью – я, кстати, не могла вспомнить, как у нас все было в последний раз – и обменивались только легкими мимолетными поцелуями. Ложась в постель, мы обнимались, и это все. Я спрашивала свое тело и сердце и выясняла, что меня удерживают не воспоминания о ночах с Лино. Дело было в том, что мне теперь не были известны пути желания моего мужа.

Эстебан улыбнулся и прижал меня к себе.

– Этот вечер мы можем провести, как влюбленные, – объявил он. – Я говорил с детьми, они вечером куда-то уйдут, не знаю куда. На какую-то вечеринку или что-то в этом роде. Поэтому я купил хорошее вино и хочу приготовить ужин и выпить вместе с тобой.

Вечер был великолепным. Эстебан принес не одну бутылку, а две, и из второй мы тоже выпили достаточно. Мы смеялись, подкалывали друг друга и все время тянулись бокалами, чтобы чокнуться. Мы занялись воспоминаниями. “Ты помнишь, когда…” – “А в тот день ты…” – “Как же мы хохотали тогда…” Раньше нам не нужны были разные уловки, чтобы почувствовать удовольствие от того, что мы вдвоем. Я запрещала себе размышлять об этом, мне хотелось только вернуться к прежним ощущениям, снова быть с ним вместе в это мгновение, выпавшее из времени. Больше не было Мадрида. Больше не было романа. Не было детей. Были только мы вдвоем.

И произошло то, что должно было произойти: мы снова поцеловались, потом наш поцелуй стал настойчивым. Следующий был более глубоким. Мы оторвались друг от друга и заглянули друг другу в глаза. Нам нужно было поймать в них искорку желания, чтобы вернуться к тем интимным отношениям, которые мы всегда считали необходимыми, пока наша ситуация не осложнилась. Алкоголь помог нам, и мы, словно подростки, смеясь, побежали в спальню. Неловко сбросили одежду, опять поцеловались, были и ласки… А потом все стало не таким интенсивным, сделалось натужным. Никаких вздохов и стонов, мы не искали друг друга и не находили.

– Эстебан…

– Бекк…

Мы пока еще были способны одновременно прийти к финалу.

– Как-то не очень, да? – сказал он, еще не отодвинувшись от меня.

– Да… Даже совсем никак.

Он лег на бок и притянул меня к себе, я прижалась к нему.

Вино и воспоминания о нашей близости того времени, когда мы безумно любили друг друга, создали у нас иллюзию, что все еще возможно. Но это было не так. Мы разделяли только прошлое.

– По крайней мере, мы попытались, – пробормотал он.

– Да… Расставаться тяжело, правда?

Он ругнулся по-испански и теснее обнял меня.

– Похоже, мы очень долго тянули! – Я смеялась и плакала, прильнув к нему.

Следующие дни подтвердили правильность принятого наконец-то решения. Я почувствовала, что мне опять легко дышать. Я перестала следить за его реакциями и ожиданиями и обдумывать, что я должна и чего не должна сказать. Мы стали вести себя естественно и искренне. К Эстебану вернулась радость жизни, как если бы с его плеч сняли тяжелый груз. Мы пока еще не были готовы говорить обо всем, но превратились в друзей, которыми никогда не были.

Вернувшись следующим вечером домой, Фантина и Оскар не поняли, что происходит. Они увидели, как мы согнулись от хохота и безуспешно пытаемся разложить диван в моем кабинете. Им не пользовались последние десять лет, и механизм наказывал нас за пренебрежение.

– Что вы делаете? – спросили они.

– А вы что, не видите?

– Видим! Но зачем?

Мы с Эстебаном мгновенно прекратили смеяться. Мы были охвачены таким чувством освобождения, что даже забыли о детях.

– Вы разводитесь? – набросилась на нас Фантина.

Мы тут же о них вспомнили.

– Пора это сделать, – ответил ей отец.

– Вы не поубиваете друг друга? – забеспокоился Оскар.

Я провела рукой по его щеке.

– Нам это и в голову не придет, любимый, можешь нам поверить.

– Даже если мы с мамой больше не будем мужем и женой, мы всегда останемся единой семьей.

Он заглянул мне в глаза.

– Я очень надеюсь, что мы станем лучшими на свете друзьями, – объявил он мне.

Я засмеялась, хотя по щекам скатилось несколько слезинок, и взяла его за руку.

– По-моему, мы уже почти сделались ими.

А потом я встретилась с взволнованным, грустным и одновременно счастливым взглядом дочки. И я беззвучно, одними губами сказала ей: “У нас все хорошо, и это тоже любовь”. Она кивнула, и ее лицо расплылось в очаровательной улыбке.

Неделю спустя Эстебан снова уезжал в Мадрид. Накануне его отъезда я подписывала свои книжки в одном из парижских книжных магазинов. Мы договорились, что он зайдет за мной ближе к концу, а потом мы поужинаем в ресторане. Чтобы обсудить наши планы на ближайшие месяцы и организацию развода, нам нужно было какое-то нейтральное место, где нас бы не прерывали дети. Нам ни к чему было торопиться, но и тянуть мы не собирались. Я догадывалась, что скоро Эстебан сообщит мне, что окончательно покидает Францию. В Мадриде его ждала другая жизнь.

Я наслаждалась каждой минутой встречи с читателями. Впервые после выхода романа у меня не возникало чувство вины перед Эстебаном. Я имела право думать о Лино, о том, что мы с ним пережили. Я снова могла сломать барьеры между действительностью и вымыслом. И я ощущала, что опять становлюсь такой, какой была рядом с ним. На встрече с читателями я обыгрывала загадочность этого особенного романа. Мне пришлось, как это уже не раз случалось, встать на защиту “моего главного героя”. Его поведение зачастую осуждали, но никто не брал на себя труд попытаться его понять. Я была охвачена едва сдерживаемой потребностью добавить некоторые оттенки, что могло показаться парадоксом при жесткой однозначности романа. Я, однако, старалась донести мысль, что никто и ничто не может быть целиком белым или целиком черным. Любое человеческое существо состоит из тени и света, и это относится и к моим персонажам, в особенности к тому, кто так дорог моему сердцу. Сегодняшним вечером я доказывала это с особой горячностью. У меня было ощущение, будто он смотрит на меня и подталкивает к тому, чтобы я покопалась в своих чувствах. Тот неизгладимый отпечаток, который он оставил, становился все более ярким. И я была готова принять его.

Потом началась автограф-сессия. Я с огромным удовольствием выслушивала самые разные мнения. Каждый читатель видел в книге что-то свое и понимал ее по-своему в зависимости от собственного жизненного опыта. Обмен мнениями напоминал мне о важности литературы и ее власти над нашей повседневностью. В такие моменты я обходилась без маски, мне нечего было скрывать, моей единственной задачей и единственным желанием было поблагодарить тех, кто оказал мне доверие, кто готов сейчас или уже раньше был готов открыть для себя “Любовь – это искусство”. Я искренне улыбалась, благодарно и взволнованно, каждому и каждой.

В том числе и этой женщине, у которой я увидела уже начатый экземпляр книги. Она была последней в этот вечер. Женщина как будто робела, взгляд ее бегал по сторонам.

– Добрый вечер, – поздоровалась я.

– Добрый вечер, Ребекка, извините меня, встреча с вами немного меня волнует.

Моя улыбка сделалась шире.

– Знаете, – продолжила она, вдруг забыв о своей робости, – я читала ваши прошлые романы. Узнав, что вы собираетесь выпустить новую книжку, я была в восторге. Я боялась, что мне больше не удастся прочесть ваш роман.

– Спасибо, меня это очень трогает.

– Я еще не дочитала. Удивительная книга, я такого не ожидала. Где вы взяли все это? Люди открывают перед вами свою жизнь?

У меня по спине побежали мурашки. Неожиданно мне стало не по себе. Что-то было не так.

– Знаете, автор черпает вдохновение отовсюду…

Она как будто озадаченно покачала головой.

– Интересно. Можете надписать ее и для моего мужа? Он тоже очень хочет ее прочесть, когда я дочитаю.

– С удовольствием! Назовите мне ваши имена. – Мне хотелось как можно быстрее с этим покончить, хотя я не понимала, в чем тут дело.

– Меня зовут Констанс.

У меня перехватило горло. Я вспомнила Лино в тот момент, когда Альбан представлял ему свою будущую жену. Я наклонилась над книгой, потому что не могла больше смотреть ей в глаза.

– Констанс, – повторила я. – А ваш муж…

– Альбан.

Ручка соскользнула, и я едва успела приподнять ее, чтобы не оставить на белой странице извилистую черную черту. Судя по всему, я попала в параллельное измерение. Мне ни на секунду не пришло в голову, что роман может очутиться в их руках. Если это действительно так, значит они, как и Лино, способны прочесть его между строк. Я сделала глубокий вдох и надписала книгу, как если бы ничего – ну, или почти ничего – не случилось:

“Констанс и Альбану. Любовь – это искусство, над которым нужно работать и которому нужно учиться всю жизнь. Увлекательного чтения. Ребекка”. Я как можно осторожнее закрыла книгу и наконец-то подняла на нее глаза.

Наши взгляды бросали друг другу вызов. Мне не часто приходилось ощущать, что кто-то меня ненавидит. Сейчас я это испытала. Если бы я сомневалась в признаниях Лино, в данный момент я бы получила неопровержимое подтверждение его честности. Ее черные глаза прожигали меня. Она была красива, что меня не удивило. Красива холодной, застывшей красотой. Роскошная статуя, лишенная выразительности, которой наверняка можно было любоваться часами, но при этом не расшифровать ни одной, даже самой слабой эмоции. Она не была живой, сделанной из плоти и крови. Ее волосы были собраны в строгий пучок. Черты лица, если бы их не искажала ярость, могли быть нежными и походить на ангельские, как и говорил Лино. Но ангел, которому они принадлежали, был безучастным. Она, как и ее муж, излучала успешность и уверенность в своем превосходстве.

Я протянула ей книжку, она резко схватила ее.

– Хорошего вечера, Констанс. И хорошего завершения чтения. Финал может стать для вас сюрпризом.

Она развернулась и ушла. Я выдохнула воздух, который задерживала в легких.

Через несколько минут я поблагодарила хозяев книжного магазина и выбежала на улицу. Пусть в это время парижские улицы оставались шумными, все равно мне было необходимо ощутить кожей свежий воздух, каким бы грязным он ни был.

– Бекк! – окликнул меня Эстебан с другой стороны улицы.

– Иду! – Мне стало гораздо легче при виде дружеского лица.

В этот миг я окончательно поверила, что мой будущий бывший муж – это мой лучший друг. Я собралась перейти через дорогу.

– Вы горды собой? – услышала я за своей спиной.

Я застыла. Я так легко не отделаюсь, она не собиралась останавливаться.

– Две минуты, – крикнула я отцу своих детей.

Потом я набралась храбрости и встретилась лицом к лицу с женщиной, которую Лино так безумно любил.

– Как вы посмели? – злобно набросилась она.

– Не понимаю, о чем вы, – спокойно ответила я.

Не может быть и речи о том, чтобы поддаться истерике. Или проявить какое-либо соперничество.

– Это наша история! Вы не имеете право выкладывать ее на всеобщее обозрение.

– Как и многим писателям, мне тоже рассказывали…

– Кто? Кто и что вам рассказал?

– Мне рассказали обрывки пережитого, – продолжила я, – и я создала на их основе роман. Истории искалеченной любви и манипуляций с ней принадлежат не только вам, как и Венеция, предательство, смерти, тайны, страдание, желание, секс.

Какой смысл притворяться? К тому же я была уверена в себе и готова ко всему, поэтому я приблизилась к ней еще на шаг. Пришла моя очередь почувствовать себя сильной.

– Я защитила Лино и написала роман. Будьте честны, вы уже сами в этом убедились. Я сделала это не потому, что боялась вас, но ради него, и только ради него.

Она отшатнулась от меня.

– Вы увидите, что это никак не связано с вами…

– Лино не мог дать вам своего согласия!

Я пристально посмотрела ей в глаза, но ничего не сказала. Ее глаза расширились.

– Как вы его убедили? Вы переспали с ним? – выплюнула она.

– Лино выше этого, Констанс.

– Вы его уничтожите!

– Вы недооцениваете Лино. Как-то поздновато вам волноваться за него, вы не находите? Между нами говоря, не я разрушила последние двадцать лет его жизни.

– Я вам запрещаю…

– Я могу вас понять, Констанс. Когда у твоих ног такой мужчина, как Лино, наверняка боишься потерять власть над ним… Необходимо чувствовать ее, ощущать себя желанной… Я много раз ставила себя на ваше место, можете поверить… Мне жаль вас, вы наверняка много переживали все это время, не зная, правильный ли выбор сделали… И все-таки, вы не любили Лино, иначе вы бы вернули ему свободу. Вы сказали бы ему правду о его отце, а если бы вам не хватило смелости сделать это самой, вы бы убедили мужа раскрыть ему то, о чем он узнал.

– Думаете, он любит вас, Ребекка? – хлестнула она. – Он использовал вас, чтобы свести счеты с нами. Вы были нужны ему только для этого.

В моем воображении возникло то, что я пережила с Лино. Это чувство было гораздо сильнее желчи, выплеснутой Констанс. Ее атака не могла мне ничем навредить.

– Ага, я вспомнила, – продолжила я. – Вы же не дочитали до конца?..

– Нет, а в чем дело? – Она вдруг занервничала.

– Если Альбану известна ваша тайна, если он знает о Лино, прочтите финал вместе, вы не разочаруетесь. Вы узнаете, какую судьбу я уготовила Лино, и поймете, что он меня не использовал. А теперь я должна вас оставить, меня ждут.

Я развернулась и перешла через дорогу под обеспокоенным взглядом Эстебана. Я взяла себя в руки, чтобы не сломаться, не дрогнуть. Я должна до конца выглядеть сильной. Подойдя к нему, я рефлекторно вцепилась ему в талию, а он приобнял меня.

– Что случилось?

– Пойдем домой… Пожалуйста. Не будем здесь оставаться.

– Что тебе сказала эта женщина? Она не отводит от нас глаз.

– Я тебе потом объясню, веди себя так, будто у нас все в порядке, прошу тебя. Играй спектакль.

Я догадалась, что Эстебан улыбнулся, а потом он нежно поцеловал меня в макушку. Я сделала несколько шагов, мои ноги подогнулись, и я оперлась на Эстебана. Сейчас только он мог меня защитить.

Я молчала всю дорогу домой. Эстебан прижимал меня к себе в метро, на улице, в лифте. Он помог мне снять плащ и буквально уложил на диван.

– С мамой что-то случилось? – перепуганно спросил Оскар.

– Нет! – ответил Эстебан. – Она устала, на автограф-сессии было полно народа. Оставь нас наедине, пожалуйста.

– Мама? Ты уверена, что все окей?

Ради сына я собралась с последними силами и остатками ясного разума.

– Да, любимый, папа приготовит мне травяной чай, и я полежу.

Выпустив очередь испанских ругательств, Эстебан выполнил мою просьбу, а сын вышел из комнаты. У нас было мало времени до появления дочери, которая после звонка брата тут же примчится и потребует объяснений. Когда Эстебан вернулся с дымящейся чашкой, я вытряхнула всю сумку в поисках телефона.

– ¡Mierda[33]! Объяснишь ты в конце концов, что происходит!

– Я должна предупредить Лино! – паниковала я.

Автоответчик, естественно. Я не стала оставлять сообщение. Поискала в интернете координаты Жереми и Эмили. Не нашла, потому что их замок еще не открылся для публики.

– Я стараюсь проявлять терпение, Бекк, но всему есть предел! – заорал Эстебан. – Что случилось? Кто эта женщина?

– Женщина из романа, – ответила я не задумываясь.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Не все детали, понятное дело, сохранились у него в памяти. Потом он тяжело упал в кресло.

– Ты хочешь сказать, та, у которой был роман с этим мужчиной… с Лино… и муж которой…

– Да, она самая. Я ее спровоцировала, чтобы защититься и заслонить Лино… Она не дочитала до конца, а я в придачу посоветовала ей сделать это вместе с Альбаном.

– А Альбан – это кто?

– Ее муж! – занервничала я. – Я боюсь, что он… что он…

– Стоп, Бекк! Твоя история ударила тебе в голову! Эти люди не настолько безумны, как ты это придумала! Ты путаешь действительность с вымыслом!

– А если вдруг… Я этого не прощу себе, мне этого не пережить, Эстебан.

– Но это же невозможно. Ты сама все время твердила: то, что ты написала, – роман. Это не жизнь. И это не их жизнь!

– Ты помнишь финал?

Эстебан присел на корточки передо мной и взял в ладони мои руки.

– Его трудно забыть.

Охота за тенями

После похорон Джорджо Лино неделю живет, точнее, выживает в мастерской маскереро. Нужно бы сбежать к себе домой, в то место, которое ему знакомо всю жизнь, но он не в состоянии покинуть Венецию. Он роется в каждом закоулке логова Джорджо, всюду находит новые доказательства, и к нему возвращаются воспоминания. Почему он все время был слеп? Глух? Почему старался все скрыть от себя? Тетя Мария права: в глубине души он всегда знал. Но мать так околдовывала его, что он верил только ей наперекор своим детским впечатлениям. Он вспоминает, как время от времени спрашивал ее, кто его отец. Должен же он быть у него, как у других детей, как у Альбана. Почему бы и ему не иметь отца? Он настаивал. Она рассказывала ему всякие сказки и говорила, осыпая поцелуями:

– Тебе не нужен отец, чтобы понять, кто ты какой! Ты – Лино.

Став подростком, он повел себя настойчивее и сразу об этом пожалел. Мать неделями плохо себя чувствовала после его расспросов. Паолине даже пришлось несколько раз приходить к ним, чтобы успокоить сестру. Поэтому Лино перестал задавать вопросы. А после смерти матери он побоялся спрашивать Паолину, не известно ли ей что-нибудь. Господи боже мой! Сколько же у него было возможностей сделать это, когда он сидел рядом с тетей в ее последние дни! Он вспоминает, сколько раз она пыталась подвести его к расспросам, когда выговаривала за все его жалкие любовные истории.

Джорджо действительно его отец, а мать любила его, хоть и по-своему, но безумно и всю свою жизнь. И вот теперь он, Лино, осознает, что окончательно потерял отца и что все время гнался именно за такой любовью, какая связывала его родителей. Даже подавленные воспоминания наложили на него отпечаток этой их любви – той, что больше и сильнее всего. Именно она привела его к погоне за такой же любовью, к ее ожиданию и надежде на нее. Он хотел пережить то же любовное безумие, что связывало его родителей. Он вообразил, что этой любовью была Констанс и что вопреки всем испытаниям и разлуке они однажды снова встретятся в Серениссиме. И он поверил, что это произошло. Но Констанс никогда не любила его так, как он ее. Констанс любит Альбана, она его жена и создана для него. Джорджо был прав. Лино стыдно за свою слепоту, глупость и наивность, за то, что пришлось пережить стольким женщинам из-за его попыток забыть и перетерпеть. Он отравил свою жизнь, проводя ее в ожидании миража.

Каждый вечер он заставляет себя покинуть мастерскую Джорджо и пойти к Марии. Отец просил позаботиться о ней, и он это делает. Если он должен хоть какую-то его просьбу выполнить, пусть будет эта. А еще ему нужны ответы, которые ему может дать только старая синьора. Она встречает его в семейной квартире, и там к нему возвращается множество детских воспоминаний. Мария, вместе с отцом, естественно, сохранили все следы его детства, включая стоявшую в ногах бабушкиной кровати маленькую кроватку – в ней он спал, когда родители устремлялись к карнавалу и к своей любви.

Мария усердно кормит его. Ее беспокоят все более заметные темные круги под глазами племянника, который с каждым днем делается бледнее и бледнее. Она больше не может утешать его, как делала это, когда он был ребенком. Все, что у нее получается, – это пытаться смягчать его гнев, чаще всего направленный на себя самого. Лино не дает себе никакого снисхождения, исповедуется в своей вине перед Джорджо, кается, что едва не ударил его двадцать лет назад и что мог от отчаяния убить собственного отца. Он признается, что все эти годы называл его гадом и не переставал подпитывать свою ненависть. Говорит, что Джорджо все правильно предсказал: окажись он на кладбище один, он плюнул бы на его могилу, испытав при этом садистское наслаждение. Мария всегда знала, что в конце концов все сложится ужасно. И теперешнее состояние Лино вполне соответствует ее опасениям. Она подбадривает его на свой лад, рассказывая все, о чем он уже не помнит.

– Он хотел избавить тебя от страданий, но, когда в детстве в момент отъезда ты начинал плакать, твоя реакция радовала его. Он понимал, что это проявление эгоизма, и злился на себя, но твое поведение показывало, что ты его любишь.

– Я плакал?

– Ты и кое-что похуже делал! – засмеялась она. – Ты приходил в ужасное состояние: рыдал, топал ногами, цеплялся за него. У меня в ушах до сих пор твой тоненький голосок: “Я хочу остаться с тобой, Джорджо! Мы будем вместе делать маски! Скажи маме, что мы не должны уезжать из Венеции”. Ты обожал отца. Один раз я едва ли не решила, что брат отречется от меня. Я тогда помогла тебе осуществить твой план. Ты был настойчив и никогда не отказывался от своих затей.

Мария начинает пересказывать дорогое ей воспоминание. Она уже давно мечтала поделиться им с Лино.

Однажды ночью или, скорее, на рассвете того дня, когда Элена должна была уехать, шестилетний Лино еще до восхода солнца пробрался в спальню Марии.

– Мария, Мария, вставай!

– Что случилось, Лино? Иди ложись, Нонна отругает тебя, если ты не будешь спать!

– Помоги мне открыть дверь, я спрячусь, мама не уедет, и мы сможем остаться с Джорджо и с вами.

Мария садится на постели. Она знает, что это очень плохая идея, но не может справиться с настойчивостью очаровательной мордашки и двух серых шариков глаз племянника, не догадывающегося, что она его тетя. Он шепчет ей на ухо, где намерен спрятаться. Она смеется и встает, Лино своей маленькой ладошкой берет ее за руку и тянет к входной двери. Она ее открывает.

– Ты будешь осторожен? Никаких безобразий, да?

Лино бросает на нее плутовской взгляд и бесшумно сбегает по лестнице дома. Мария не боится за него, потому что у этого мальчишки в голове хранится карта Венеции.

Вскоре ее снова вытаскивают из постели разноголосые крики. Знающий ее как облупленную, брат удивляется тому, что она молчит и не проявляет беспокойства. Ему же хорошо известно, что она обожает Лино.

– Мария, признавайся, где он! – грозно требует Джорджо.

– Не ругай его, он старается любыми способами остаться здесь. Поклянись, что ты не будешь его ругать, иначе я его не выдам.

– Клянусь!

– Он в гондоле.

Джорджо едва удерживается, чтобы не взорваться.

– Ты забыла, сестра, сколько гондол в нашем городе?

Элена хохочет и аплодирует:

– У нас просто невероятный сын.

Его довольно скоро находят, и отец вытаскивает его за шкирку из лодки. Джорджо сразу догадался, что Лино выбрал гондолу рядом с мастерской. Никто не ругает Лино, как и было обещано.

– Твоя мать была горда тобой, и твой отец тоже. Видел бы ты его взгляд…

Лино грустно улыбается:

– Я ухожу, Мария. Не хочу тебя утомлять.

Он тяжело встает и едва не спотыкается. Она не должна была позволять ему подливать себе вино каждые пять минут, но ей не хватает смелости лишить его единственных мгновений, когда ему не так больно. Алкоголь помогает ему спать, и это уже хорошо. Она вспоминает, что примерно так же вел себя брат после отъезда Элены и сына. Каждый вечер, когда Лино уходит от нее, она боится, как бы он не упал и не утонул в лагуне. Поэтому по утрам она, едва проснувшись, берет свою палку и ковыляет в мастерскую, чтобы убедиться: он свалился на старый матрас и крепко спит.

Мария не знает, что, уйдя от нее, Лино не возвращается в мастерскую, а большую часть ночи бродит по венецианским улочкам. Ищет среди теней образы матери, отца, Констанс. Выслеживает их, словно гончая. Иногда ему кажется, что он их видит, и тогда он бежит за ними. Часто из-за спиртного, которым он пропитался, Лино падает. Завтра утром его тело будет болеть еще сильнее, но какая разница. Сколько времени он продержится? Он измотан, растерян, все его жалкие ориентиры разлетелись на куски. Поддерживает только красота, окружающая его, погибающего человека, в шатаниях по городу. Он любуется дворцами, кружевами окон, мостами, мраморными украшениями. Он сожалеет, что церкви закрыты, иначе он мог бы погрузиться в созерцание картин и скульптур великих мастеров. Он восхитился бы трагическими библейскими сценами, и они, возможно, ненадолго смягчили бы его боль от ран.

Этим вечером он чувствует, что особенно пьян. Воспоминание о гондоле добило его. Мария ненадолго отвернулась, и он воспользовался этим, чтобы допить остававшееся в бутылке вино. Его недавно объявившаяся тетя волнуется за него. Она даже не догадывается, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не пить еще больше у нее на глазах. Он пообещал себе заботиться о ней и потому не имеет права добавлять ей беспокойства. Лино то и дело прислоняется к стенкам, пережидая головокружение. Ждет, пока слабость и тошнота пройдут, и подставляет лицо ночи и туману, окутывающему луну. Он улыбается. Зрелище нереальное. Великолепное. Он наслаждается несколькими секундами выплывшего из тьмы спокойствия. Позволяет себе это маленькое удовольствие, не подозревая, что издалека за ним наблюдают. Он – объект слежки уже не первую ночь. Гоняющийся за тенями Лино – потенциальная добыча гораздо более опасного охотника. За его малейшими движениями и шагами шпионят не в первый раз. Он слишком пьян, утратил бдительность и ничего не замечает.

Лино делает глубокий вдох и пьяной походкой продолжает путь. Вокруг все спокойно и тихо. Как будто даже бродячие кошки спрятались, а колокола перестали звонить. Мараньона[34] уснула и не может его сопровождать. Венеция раскрывается перед ним и его горем. И вдруг он падает, как подкошенный, и растягивается на булыжниках. Лино не может понять, что случилось, ведь он не спотыкался. Он складывается пополам из-за боли в животе. Дыхание прерывается. Он не знает, в чем причина, не успевает сориентироваться, и тут на него сыплется град ударов. Кто-то остервенело колотит его. Он пытается прикрыть лицо руками, и ярость нападающего обрушивается на них. Лино упал ничком и теперь жалко пытается уползти от лавины пинков, но у него не получается. Ему хочется верить, что это кошмарный сон, но вкус крови во рту и треск ломающихся ребер доказывают, что кто-то набросился на него наяву.

На секунду удары прекращаются. Лино стонет и с трудом перекатывается на спину. Борясь со слезами боли, он приоткрывает глаза. Шок от увиденного оказывается гораздо более мучительным, чем боль, которая обрушилась на его тело.

Над ним наклонился Альбан с искаженным злобой лицом. Он воплощение ненависти в чистом виде. Пульсирующий в жилах адреналин наделяет его силой, необходимой для этой битвы. Заморыш Альбан превратился в сильного мужчину.

– Альбан, – шепчет Лино.

Он не призывает его на помощь. Это было бы бесполезно. Лино только хочет, чтобы брат ему ответил. Ему необходимо убедиться, что он не сходит с ума. Что кузен действительно пришел мстить.

– Ты трахнул мою жену!

И удары возобновляются, еще более яростные и убийственные. Лино не сопротивляется. Возмездие по справедливости. После смерти отца к нему стали возвращаться отголоски забытой религии. Он знает, что должен искупить свои грехи.

– Она во всем мне призналась, когда вернулась отсюда, – орет ему Альбан.

Туман начинает поглощать Лино, но сквозь него проступает страх за Констанс.

– Не причиняй ей вреда, прошу тебя, – с трудом выговаривает он. – Она здесь ни при чем.

– Не говори мне о ней! Тебе была нужна именно она! Как если бы тебе было мало того, что ты подсунул мне свои объедки! Видишь, видишь, мне все известно! Она мне все сказала. Ты соблазнил ее, ты все последние годы кружил над ней, словно стервятник, поджидая, когда она уступит. Ты хотел нанести мне удар ножом в спину! Ты злоупотребил ею!

Лино не отвечает. У него не осталось ни сил, ни желания. Альбан продолжает плеваться ядом, который копил годами.

– Ты не вынес, что я стал более успешным, чем ты, а ты сам превратился в полное ничтожество! Я не спускаю с тебя глаз уже несколько дней и вижу, каким отребьем ты стал… Гнить тебе в аду вместе с твоим мудаком отцом!

Альбан снова набрасывается на Лино. Значит, брат тоже предал его. Он знал о Джорджо. И он тоже лишил его отца.

Задыхающийся Альбан застывает, заметив, что Лино больше не шевелится. Он отшатывается. Пелена чистой злобы, опустившаяся на него пять дней назад, рассеивается. Что он наделал? Он сошел с ума, как другие члены его семьи. Как ему жить дальше, имея на совести этот приступ сокрушительной ненависти? Решив, что убил Лино, он убегает вдоль канала, снова став тем слабым существом, каким был всегда.

Лино слышит, как шаги бегущего кузена удаляются, а потом стихают. Он остался один. Ему холодно, так холодно. Он больше не ощущает своего тела. И мозг все меньше подчиняется ему. Сквозь щелки приоткрытых глаз он видит небо, туман, луну. Лино собирается с последними силами и протягивает руку к каналу. Разжимает кулак и роняет в лагуну медальон Святого Марка.

Теперь он в мире с собой, он заплатил за то, что сделал.

Он умрет из-за любви.

Встретится со своими родителями.

На его губах проступает легкая улыбка.

Теперь он свободен.

Он уходит из жизни в Венеции, в городе, где всегда хотел жить и умереть.

Как его мать.

Как его отец.

Он – их сын.