Ребекка

Прошло два месяца с тех пор, как “Любовь – это искусство” появилась в продаже. Я не ожидала, что книжку так отлично примут. Я отвечала на приглашения медиа и раздавала автографы в магазинах. Я не вернулась к безумной погоне за успехом, но с удовольствием участвовала в каждом мероприятии, куда меня звали, а таких мероприятий было много. Как бы то ни было, я теперь знала, как существую и чего хочу. Я разделяла радость или даже ликование издательства. Чутье Бетти, настоявшей на том, что нельзя терять время, было вознаграждено. Мой роман нашел свое место. Я то и дело слышала фразу: “Я же говорил(а), что читатели тебя не забыли!” Шампанское лилось рекой. Впервые за время моей писательской карьеры Эстебан отправился вместе со мной в издательство, чтобы отметить наше возвращение друг к другу и выпить за счастье, которое нас навестило. С Бетти он был знаком с самого начала, но остальных не знал. Он пришел и был таким, каким я его всегда знала: солнечным, обаятельным, неотразимо красивым, милым и внимательным к каждому. Он был рядом со мной, и это сбивало с толку и одновременно ободряло. Стоило ему почувствовать, что мое дыхание ускоряется под давлением ситуации, и он успокаивал меня взглядом.

Я была счастлива от такого приема читателей, наслаждалась нежданной и непредвиденной радостью своего возвращения. Однако каждое мгновение рекламных мероприятий несло на себе печать мучений. Разделение реальности и вымысла превращалось в утомительную умственную гимнастику. Только Лино смог бы прочесть между строк и узнать свою историю, но всякий раз, когда меня просили почитать вслух, прокомментировать, объяснить какой-то фрагмент, я возвращалась к реальности.

Временами мне казалось, что я разыгрываю спектакль. Вот только не в той тональности, как раньше, потому что теперь я знала, кто я такая. Когда разрыв становился совсем серьезным, я цеплялась за воспоминания о Лино. Представляла себе, что надела маску и она позволяет мне вернуть свою ранимость и заодно скрыть ее от окружающих. Никто не догадывался, что я чувствую, о чем, о ком постоянно думаю.

Ситуация осложнялась, когда Оскар засыпал меня вопросами о Лино. Сын всегда умудрялся заговорить о нем за семейным ужином. Из книги он в основном запомнил рассказанное об истории искусств, Венеции, масках, о культуре, с которой, по его мнению, он был недостаточно хорошо знаком. Ведь его отец испанец, так что, вполне естественно, в иберийском искусстве он разбирался лучше, чем в итальянском.

Этим вечером он в очередной раз перешел черту:

– Как ты думаешь, мама, если я возьмусь за изучение венецианского искусства, тот чувак, который помогал тебе написать роман, сможет мне что-то подсказать?

Его сегодняшний ляп сработал дважды, как это бывало всякий раз, когда он переходил границы. Эстебан встал из-за стола, чтобы принести вино, или десерт, или кто его знает что. А Фантина с ее легендарной деликатностью пнула близнеца ногой под столом.

– Оскар, подожди, пока у тебя не появится настоящий интерес к этому, а потом уже проси меня побеспокоить Лино, – ответила я.

Мой наивный сынок, которому вот-вот стукнет двадцать, вырос в большого простака, даже не замечавшего, в какое неловкое положение он нас ставит. Он озадаченно пожал плечами и сменил тему. Его сестра, напротив, старалась разгадать меня, внимательно следя за моими реакциями.

Время от времени я встречала ее грустный и вопрошающий взгляд. Мне не хватало храбрости спросить ее, что она думает о романе. Я знала, что она прочла его. Однако после этого она не сделала ни одного комментария.

В конце дня, когда я была дома и наслаждалась спокойствием, она явилась ко мне в кабинет с книжкой в руке. Покрутилась по комнате, избегая смотреть на меня, и в конце концов плюхнулась на диван.

– Хочешь меня о чем-то спросить, дорогая? – поинтересовалась я.

– Э-э-э… я… я прочла дважды…

Она выглядела растерянной, я была растеряна не меньше.

– Почему?

Она раздосадованно покачала головой.

– Потому что я не понимаю, как можно так любить… Этот мужчина… он исковеркал всю свою жизнь из-за приключения на один вечер. Что он только ни вытворял! Переспал с кучей женщин, якобы чтобы забыть любовь всей своей жизни, но при этом продолжал ее любить, хоть она и замужем за его кузеном. Бред какой-то, разве нет?

– Возможно… но когда тебе больно, ты можешь сойти с рельсов… сбиться с дороги… заблудиться… Это сложная и болезненная штука – забыть того, кого любишь.

– Это и есть любовь, мама? Как печально… А почему ты предпочла такой финал? Как по мне, лучше бы оставалась какая-то надежда! Этот гусь такого не заслужил, он, возможно, малость тронутый, но кажется хорошим человеком.

Знала бы ты, дорогая Фантина… насколько он… Стоп.

– Попробуй взглянуть со стороны, это все же роман.

Она покосилась на меня с таким видом, будто хотела сказать, что не надо держать ее за идиотку. Я сдалась. А какой у меня был выбор? Ей пока ничего не известно, но при этом она уже знает слишком много.

– Oкей, прекрасно, Фантина, в том, что я написала, есть кое-что реальное. Этот мужчина был одержим женщиной… Он был отравлен придуманной любовью… Но он ошибся… Такое с кем угодно может случиться.

Как же тяжело было говорить о Лино. О вчерашнем Лино, но с мыслью о нем сегодняшнем.

– Но он забыл о себе, – продолжала она настаивать. – Это и называется любить? Как-то не хочется желать такого.

Я слабо улыбнулась ей и устроилась рядом на диване. Сжала ее руку в ладонях.

– В жизни бывают истории, которые плохо заканчиваются. Как то, что произошло с моим персонажем.

– А что с живым человеком, мама? С тем, кто тебе знаком. У него как дела?

От ее пронизывающего взгляда не спрятаться.

– Ну-у-у, у него все окей, я полагаю… Он облек в слова свои переживания, и это помогло ему взглянуть на ситуацию со стороны.

– И он готов снова влюбиться?

Она загоняла меня в угол. У меня перехватило горло, я боролась со слезами.

– Я не знаю… Ради него надеюсь, что так и есть, – кое-как смогла я ответить.

Она выглядела совсем подавленной.

– Не бойся любви, Фантина, даже если она может причинить боль… Она того стоит…

– Это правда? Потому что у меня такое впечатление, что тебе сейчас плохо, мама… только я не знаю, это из-за папы или…

Я крепко прижала ее к груди, постаравшись прервать.

– Не беспокойся за меня… Все не просто, но я в порядке… Я держусь, честное слово…

Она прильнула ко мне. Дочка выросла. Она всегда воспринимала меня как мать, но теперь я чувствовала, что она открыла для себя, что я еще и женщина. Женщина со всеми своими чувствами, сомнениями и желаниями.

Фантина не ошиблась, мне действительно было больно, но не могло быть и речи о том, чтобы признаться в этом ей, которая и так уже сомневалась, можно ли отыскать счастье в любви. К тому же это не тот разговор, который ведут с собственной дочерью. Мы должны были оставаться на подобающих нам местах, даже если наша беседа шла на равных.